— А вице-президент? Могут же республиканцы кого-то выставить?

— За шесть-то месяцев? Ты рассуждаешь так же, как дура Даллас. Найти подходящего человека, выставить его кандидатуру — и все за шесть месяцев? Разве ты не понимаешь, что этого не успеть? У президента рак кишечника. Пока об этом никто не знает. Времени, чтобы участвовать в предвыборной борьбе наравне с Кейси и Джексоном, не остается. Нельзя допустить, чтобы прошел этот мерзавец, — понизив голос, сказал Хантли. — Если бы я не понимал, что нас ждет, разве стал бы я поддерживать Кейси с его дурацкими социалистическими идеями? Нет, Джексон не должен баллотироваться на пост президента, поверь мне.

— Но ты не можешь убить человека, кем бы он ни был. Ты не можешь этого сделать, дядя.

— Всего одна жизнь, — холодно сказал Хантли. — Одна никчемная жизнь проходимца или гражданская война, бесчинства черных, полное разорение всей страны. Ты что, хочешь, чтобы спалили Нью-Йорк? Да разве только Нью-Йорк? Половину городов Америки! Хочешь, чтобы к власти пришли коммунисты? Потому что правление Джексона в конце концов к этому приведет. Ты, небось, думаешь: вот, мол, еще один чокнутый толстосум со своей фанатической ненавистью к красным. — Хантли снова противно усмехнулся, как тогда, когда уличил ее в связи с Келлером. — Если бы это было так, я бы не поддерживал Кейси. Я способен видеть дальше своего носа. Это-то помогло мне стать тем, кто я есть. Я тебе уже сказал, Джексон президентом не будет. А с кознями нашего друга, Эдди Кинга, я разберусь. Не волнуйся. У меня есть шесть месяцев, чтобы осуществить свой собственный план. И ты не остановишь меня.

— Да, вижу, не остановлю. Что бы я ни сказала, ты все равно пойдешь на это преступление. А что ты собираешься делать с Эдди Кингом? Почему он так стремится уличить тебя в этом убийстве?

— Не знаю. — Хантли наклонился вперед, обхватив своими жилистыми руками колено. — Может быть, с целью шантажа? Придет и скажет, что ты по уши замешана в этом деле, и выставит свои требования. После того, конечно, как прихлопнут Джексона и разделаются с тем парнем. Может, Кинг надеется, что сможет трясти меня до конца моей жизни?

— Как разделаются? Что ты имеешь в виду? — сдерживая дрожь в голосе, спросила Элизабет. Но для Хантли, видимо, это было несущественно.

Он уже размышлял о том, как Кинг может использовать ту компрометирующую поездку и пребывание Келлера в квартире Элизабет. Он даже не взглянул на нее, когда она задала вопрос.

— Прикончат, как только он сделает свое дело. Кинг это тоже устроит. Мы не можем рисковать. Вдруг его поймают и он все расскажет. Господи, если бы только знать, о чем он мог бы рассказать...

— Я пойду спать, — сказала Элизабет. — Я чувствую себя ужасно.

— Держи язык за зубами, — взглянув на нее, сказал Хантли. Элизабет его больше не тревожила. Он был уверен, что она ничего не скажет. Не захочет погубить себя и его. Как ей, черт возьми, удалось заставить его хоть на мгновение поверить, что она может выдать его? — Уезжай куда-нибудь. В длительное путешествие. А я здесь все улажу.

Элизабет вышла в коридор, направляясь к своей комнате. Значит, они намерены убить Келлера, после того как он застрелит Джексона. Элизабет открыла дверь. Щелчок ручки в тишине дома прозвучал необычно громко.

На лестнице внизу Кинг остановился и прислушался. Одной рукой он поддерживал опьяневшую Даллас. Толстый ковер заглушал шум их шагов. Он услышал, как наверху закрылась дверь, и понял, что Элизабет вернулась в свою комнату.

Обычно он спал хорошо. Ляжет, немного почитает, перед тем как потушить свет. Но сегодня он почему-то никак не мог расслабиться. Разделся и стал раздраженно расхаживать по комнате, проклиная в душе Хантли Камерона и этот надоевший французский триллер, который он вынужден был смотреть который уже раз. Слава богу хоть не «Унесенные ветром». Был час ночи, а он не мог сосредоточиться на книге о путешествиях. Звонить слугам даже по меркам Фримонта было уже поздно. Он встал и пошел вниз — выпить чего-нибудь на ночь. В библиотеке, где вовсю горел свет, он обнаружил Даллас Джей. Она сидела на полу, заливаясь слезами, и держала в руке стакан водки, пытаясь напиться. Он хотел было уйти, потому что не любил сцен. К этой женщине с ее раболепством и полным отсутствием интеллекта, что уже не компенсировалось ее красотой, он не испытывал ничего, кроме презрения. Можно терпеть глупую блондинку, если ей не больше двадцати пяти, а уж брюнетку — если ей и того меньше. Кинг повернулся и хотел незаметно уйти, но потом передумал. Хантли, наверное, вышвырнул ее. Кинг же слышал, как она вышла из своей комнаты и направилась к нему. Кинг вошел в библиотеку и сделал удивленный вид:

— Что такое, Даллас? Что случилось?

Она была уже здорово на взводе благодаря сорокаградусной «Столичной» и нервному возбуждению.

— Все шло так хорошо, — рыдала она. — Хантли так настроился, говорил мне всякие приятные слова, и тут вдруг заявилась эта сука. Стучит в дверь — и шасть прямо к нам! — Даллас, плача, приложилась к своему стакану.

Кинг поднял ее и усадил на кушетку. Зажег ей сигарету, долил водки и сел рядом. Она была просто в истерике и пьянее, чем он думал.

— Кто заявился? — спросил он. — О ком ты говоришь?

Даллас повернула к нему голову. На него глянули красные глаза с расплывшейся от слез тушью. Огрубевшая кожа, потрепанный вид. Как у кресла, на котором сидело слишком много людей.

— Да эта чертова племянница, — с пьяной злобой сказала она. — Ее величество мисс Камерон. Ей, видите ли, надо было поговорить с Хантли. Именно сейчас. Знаешь, Эдди, у нас с ним сегодня получилось бы. Правда, он уже был совсем готов, и тут она ворвалась к нам. — Даллас уронила голову, и с лица ее закапали слезы. — Он ведь не вызывал меня уже несколько месяцев. Все шло так здорово. И тут как тут она... стук-стук. Дрянь такая! Воображала! Дерьмо!