– А что, пищать обязательно?

Твардовская размотала повязку.

– Извини, Мустафа, действительно, туговато…

– Сколько можно извинять? Совсем меня забыла, на свидание не приходишь, а когда делаю тебе замечание, говоришь: «извини». Сколько можно извинять?

Маша, лукаво посмеиваясь, спокойно выслушивала упреки Мустафы. Вдруг, оглянувшись на дверь, она бросилась на грудь Мустафе и с жаром поцеловала его в губы. У Мустафы закружилась голова, он оперся руками о тахту, медленно поднялся, Маша улыбалась, глядя на него невинными глазами.

– Извини, дорогой Мустафа. Прости.

– Опять «извини»! Нет, на этот раз не прощу… – Мустафа что есть силы прижал Машу к себе; ее могучая грудь мягко легла на широкую грудь Мустафы.

– Уф, Мустафа, задыхаюсь! Что ты делаешь?

– Как что? Ты поцеловала меня, я поцеловал тебя – возвращаю долг! И он впился в податливые губы Маши.

Потом она перевязала рану.

– Ну, иди, только показывайся иногда.

– Чаще болеть и приходить к тебе?

– Наоборот, я хочу, чтобы ты приходил ко мне здоровым.

– Уж если ты начала лечить меня так, то никто не знает, когда я поправлюсь.

– Не беспокойся, поправишься.

– Нога – да, поправится, а настоящая рана не затянется.

– Какая рана? – Маша обхватила рукой шею Мустафы. – У тебя есть еще другая рана? Где?

– Ты не увидишь. Вот она, здесь, – и Мустафа положил руку Маши себе на грудь.

– Господи, а я – то думаю!..

Велиханов вернулся в роту.

– Мустафа! – приветствовали его.

– Джан Мустафа! – поправил Велиханов товарищей.

– Что это значит – «джан»? – спросил Илюша Тарников. Он любил подшутить над Мустафой, который плохо говорил по-русски.

– Ох, Илюша, трудную задачу ты мне задал. Слово «джан» не переводится на русский язык. Точно перевести не умею, а врать тебе не хочу.

– Признайся, дружок, ты и в азербайджанском языке вроде того – не того, а?

– В чем, в чем, а в знании родного языка вы не можете меня упрекнуть. А вот что касается слова «джан», так «джан» это и есть «джан», и все тут.

– Не понял.

Мустафа покрутил пальцем у виска.

Кузьма Волков внимательно посмотрел в глаза Мустафе.

– Ты сегодня какой-то не такой, Мустафа. А ну, признавайся, где был?

– В санчасти.

– С этого бы и начинал. Машу видел?

– Видел.

– Ну, тогда мне понятно, что значит «джан»!

Герман Динкельштедт несколько раз перечитал секретный приказ Гитлера, в котором фюрер обещал солдатам и офицерам армейской группировки «Дон» всяческие блага, если они выполнят свою задачу, и положил листок на стол командиру дивизии. «Конечно, – думал он – фюрер – истинный отец немцев. Немецкое государство не знало еще такого великого деятеля, как он. Он умеет говорить с солдатами на языке солдат, с генералами – на языке генералов. Недаром полмира стоят перед нами на коленях! И если мы пробьемся к Паулюсу, это будет новый триумф нашего оружия, и фюрер отметит его должным образом. Непременно отметит!»

Полковник откупорил бутылку шампанского, направил в бокал пенистую струю. «За нашу грядущую победу!» – мысленно провозгласил он очередной тост и залпом осушил бокал. Вино было холодное, по телу прошла дрожь, потом приятное легкое тепло разлилось внутри, полковник вздохнул. Ничего не скажешь, шампанское это не шнапс, изысканный, черт побери, напиток! Генерал Вагнер знает толк в шампанском… Сколько он вылакал его во Франции! Но если он думает, что и здесь будет услаждать себя шампанским, то он ошибается. Сталинград – это не Париж, принимает совсем по-другому. Тут многие сложили головы, и кто знает, сколько вояк найдет здесь свою могилу? В эту петлю сунуть голову немудрено, мудрено ее вытащить…

Стать командиром дивизии и тем открыть себе путь к генеральскому званию, было давней мечтой Динкельштедта. Он чернел от зависти, видя перед собой генерала своих лет. «Ну, чем я хуже него? Образование, опыт, способности выше, чем у многих. Но они – генералы, а я все еще полковник». Как назло, всякий раз его посылали на штабную должность. Вот и на этот раз его снова сделали начальником штаба, а никому не ведомый генерал Вагнер, до сих пор сидевший в Париже и ни разу не нюхавший пороху, сохранил за собой должность командира. Это злой рок… Это несправедливость, наконец! Фюрер не знает, что творят его именем эти крысы, ведающие кадрами армии!