Шрифт:
Полад остановил аппарат, повесил замок на дверь кинотеатра и хотел уже уходить, когда появилась Хавер.
– Есть новый фильм? – спросила Хавер.
– Есть. Не новый, но хороший. «Крестьяне», как и указано в афише…
– А журнал?
– Новый, тетя Хавер, новый журнал. Я такой журнал принес, если бы вы знали!
– Что за журнал?
– Замечательный! Будем смотреть не насмотримся!
– О чем он?
– Сейчас не скажу. Сядьте в зале, я его для вас одной прокручу, а?
– Некогда мне, спешу. Скажи только, о чем?
Радость Полада заинтриговала ее, но у нее, конечно, и в мыслях не было, что она может увидеть своего мужа на экране.
– О дяде Ази, о дяде Ази этот фильм, тетя Хавер! О нем и о его бойцах!
– Об Ази? Ты не обознался? Правду говоришь?
– Истинную правду, тетя Хавер!
Хавер обняла Полада.
– Нет, ты своими глазами видел, или в конторе сказали?
– Своими глазами! Вот только что, здесь, дядя Ази стоял около танка. В полушубке, в папахе.
Обессиленная Хавер присела на старую расшатанную табуретку киномеханика.
– Разве я не говорил вам, что рано или поздно дядю Ази покажут в кино? Вы мне не верили. С вас магарыч, тетя Хавер.
– Хорошо, дорогой. Если правду говоришь, я сошью тебе шелковую рубаху.
3
До начала первого сеанса оставался еще час, а перед кинотеатром уже толпились люди. Женщин и детей здесь было, конечно, больше, чем мужчин. Над закрытым окошечком кассы висела большая табличка «Все билеты проданы». Прочитав объявление, люди все-таки не хотели уходить, толклись в толпе в надежде достать лишний билетик. Уже все знали каким-то образом, что в кино покажут танкиста Ази Асланова, их земляка.
Старая Нушаферин никогда в жизни не видела кино. Она слушала рассказы своих детей о фильмах, но, сколько ее ни просили, ни разу не согласилась пойти в кинотеатр. Это, считала она, развлечение для молодых.
Впервые придя в кино, она увидела здесь толпу людей и испугалась. Крепко держа за руку старшего внука, кое-как пробралась к дверям. Тут она увидала много знакомых и чуть-чуть осмелела. Люди подходили к ней, поздравляли, сверстницы обнимали и целовали.
– Большое счастье, – говорили они, – иметь такого сына!
– Спасибо. Дай бог, чтобы и о ваших сыновьях шли добрые вести.
Матери и жены, которые с трепетом думали о своих близких, отвечали ей:
– Да услышит это аллах, тетушка Нушу!
Маленький Тофик удивленно смотрел на женщин, целовавших его бабушку, не понимая, зачем они это делают. Но незнакомые чужие женщины порой обнимали и целовали не только бабушку, но и его. Тофик боязливо прижимался к бабушке, прятался в складках ее широкой юбки.
– Нанали, [6] чего эти женщины хотят от тебя? Зачем они все идут к тебе, целуют тебя и меня? Почему не целуют других? – спрашивал Тофик.
6
Нанали (азерб.) – бабуля, бабушка.
– Это они поздравляют меня, маму, тебя. Знаешь, с чем поздравляют? Сегодня твоего отца в кино будут показывать. Мы с тобой радуемся, и они радуются.
– Они тоже любят моего папу?
– Твой отец герой. А героев любят.
– Тогда и я стану героем, когда вырасту. Хочу, чтобы меня тоже любили.
– Расти героем, милый, расти, – старуха гладила голову внука.
Стали впускать зрителей в зал; шум и гам усилились. Те, кто не достал билетов, в тесноте и давке протиснулись к дверям, но бдительный контролер сразу уловил их намерения.
– Куда, куда? Дайте пройти тем, у кого есть билеты. Есть ведь и завтрашний день, кино от вас не убегает, кто не сможет посмотреть сегодня, посмотрит завтра!
Но старика никто не слушал.
– Дадите вы работать? – Старик сердился, отталкивал в сторону безбилетников, но все-таки многие из них проскочили в зал.
Нушаферин стало не по себе, она хотела отойти в сторону и войти в зал после того, как все успокоится, все чин-чином рассядутся, но внук не давал ей покоя:
– Нанали, почему стоим? И где мама? Пойдем, займем место, а то не достанется, будем стоять. Давай сядем впереди, в первом ряду. Я хочу видеть папу! – Тофик тянул бабушку за юбку. Нушаферин волей-неволей сделала шаг к дверям. И тут, к ее удивлению, толпа расступилась, и их беспрепятственно пропустили в зал.
Зал был набит до отказа. Даже в проходе были поставлены стулья. В помещении стало жарко и душно. Зрители обмахивались платками и папахами, утирали со лба пот и то и дело говорили: