Да, впрочем, он не знал даже, как посмотрит ей в лицо, что скажет ей при встрече.

Вернувшись в штаб, он увидел Гасанзаде. Тот, видимо, ждал его. Отдав честь, капитан сказал:

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться. У меня важное дело. Если сейчас не располагаете временем, скажите, когда зайти.

– Раз уж пришли, зачем возвращаться? Садитесь.

Нарочито медленно снимая шинель, Пронин оглядел Гасанзаде с ног до головы. «Хм, уже капитан. И говорят, комбат. Парень не промах…»

Гасанзаде о чем-то раздумывал; было заметно, что он волновался.

– Ну-с, капитан, я вас слушаю.

– Я пришел к вам не по служебному делу, товарищ подполковник. Дело это личное, но не мое. Но в какой-то степени оно меня касается.

Пронин что-то чертя красным карандашом на листе бумаги, спокойно-холодно сказал:

– Если вы хотите сказать о Лене или о ваших отношениях с ней, то не стоило трудиться – это меня нисколько не интересует. Однако не выслушать вас было бы несправедливо. Я надеюсь, наша беседа будет недолгой. Времени у меня в обрез. Я только что прибыл и только что принял дела. Еще не ознакомился как следует с обстановкой, да и командир бригады пока не вернулся, так что, сами понимаете…

Капитан пришел к подполковнику без ведома Лены Смородиной и вопреки ее желанию. Уйти, ничего не выяснив, он теперь уже не мог. А подполковник чертил на бумаге какие-то замысловатые фигурки, будто ожидая, когда капитан уйдет.

– Товарищ подполковник, я хотел бы на время нашего разговора забыть о разнице в званиях и должностях.

– Увы, об этом забыть нельзя. Но вы, как я понял, хотите говорить как мужчина с мужчиной? – Пронин швырнул карандаш на письменный стол. – Так говорите, к чему эти предисловия? Я вас слушаю, чего вам еще?

– Мне кажется, если минут на пять мы забудем о разнице в служебном положении и поговорим друг с другом как простые люди, вреда от этого никому не будет. – Пронин не отозвался. Гасанзаде, посерьезнев еще более, продолжал: – Николай Никанорович, мы мало знаем друг друга. Служа в одной части, мы всегда говорили только по служебным вопросам. И служили рядом мы очень недолго. Я вас как начальника знаю, а как человека – не знаю. Вы меня – тем более.

Пронин, которому не понравилась пространность этого второго предисловия, оборвал Гасанзаде.

– Это все так, но переходите к делу, по которому явились.

– Ясно. Буду краток. Я пришел сюда из-за Елены Максимовны. Хотел, ничего не скрывая, поговорить начистоту и раз и навсегда прояснить все. Я сожалею, что ваша размолвка с ней приняла такой характер, и мне совестно, что она как-то связана с моим именем…

– А вам не совестно совать нос в чужие дела? Я думаю, вы не имеете права даже говорить о совести, Гасанзаде! – Пронин с такой злостью нажал на карандаш, что тот переломился надвое. Собрав обломки карандаша, майор бросил их в мусорную корзину и, комкая в ладони рисунок, сказал: – Так что, это она послала вас парламентером? Пришли оправдывать виновную? Честно говоря, капитан, не хотелось бы мне видеть вас в этой роли! Роль соблазнителя – еще куда ни шло, попробуйте сыграть, но роль посредника вам не подходит.

По мере того, как распалялся Пронин, истощалась и выдержка Гасанзаде. Однако он старался держать себя в руках, чтобы не выйти за границы дозволенного.

– Никто меня к вам парламентером не посылал. Ошибаетесь. Я пришел по своей воле, Николай Никанорович. И вовсе не для того, чтобы оправдать Елену Максимовну. Я не адвокат, она не подсудимая…

– Так зачем же вы пришли в таком случае? Состязаться в остроумии? Пронин повысил голос. Он не мог уже сдерживать гнев. Лицо его почернело, губы пересохли. Дрожащими руками он то шарил в карманах, то складывал и перекладывал на столе уставы и наставления и менял местами пепельницу и спички.

Если бы так пошло и дальше, беседа могла плохо кончиться, особенно для капитана. Поэтому Фируз подождал, пока Пронин успокоится. Его выдержка отрезвила Пронина.

– Николай Никанорович, давайте закончим беседу. Я пойду, а когда вы успокоитесь, позволю себе зайти снова.

И он встал.

– Садитесь и продолжайте вашу речь!

– Но мы условились, что забудем на минутку о субординации! Пронин не нашелся, что ответить.
– Немного терпения, и мы поймем друг друга очень легко.

– Извините, может, я был грубоват.

– Вы хотели сказать, что презираете меня. Я читаю это в ваших глазах. Как к кому относиться – дело ваше. Однако, Николай Никанорович, я хочу, чтобы вы знали: ни в чем я перед вами не виноват, никогда ничего плохого против вас и в мыслях не имел. Ваши подозрения напрасны. Они возникли на недоразумении, на случайности. Сам того не желая, я, может быть, стал причиной вашей ссоры с Еленой Максимовной. Но готов поклясться чем хотите, что между мной и доктором не было ничего, кроме простых товарищеских отношений. Она необыкновенная женщина, я ее уважаю. А о любви не думал. Что касается ее, то она не любит никого, кроме вас, Николай Никанорович. Я пришел к ней как пациент, и она на меня смотрела именно как на больного…