— Он объяснит, — кивнув на Лигрена, Шамаш вылез из ставшей ему невыносимо тесной повозке.

— Тебе не следовало так говорить с Ним, и уж тем более вынуждать идти против Своей воли… — лекарь качнул головой.

— Брат, я не понимаю… — начал Атен, но летописец не дал договорить ни одному из них:

— Что там такое с мясом? — Евсей был мрачен, но на его лицах не было ни тени сомнения в своей правоте. И, все же, он не хотел больше возвращаться к сказанному, спеша перевести разговор на другую тропу.

— Жизнь приносится в жертву смерти, душа — пустоте, дух — забвению… — не дожидаясь новых вопросов, поспешил ответить на них лекарь. — Хранитель выпивает кровь. А тело делят на маленькие кусочки и…

Караванщики стали белее снега: они поняли, что делают с трупом.

— Людоедство — это… это же дикость! Да, в пустыне, возможно, бывают случаи, когда оно хотя бы кажется оправданным, но в городе… Зачем совершать… подобное? Чтобы повязать души всех горожан грехом, которого нельзя искупить?

— Таковы условия договора с госпожой Кигаль. Я не один год думал, почему они именно такие., но так ни к чему и не пришел.

— И ты тоже ел… — караванщики невольно отодвинулись от собеседника, словно тот был поражен страшной болезнью.

— Нет. Я бы не смог, зная… На мое счастье, служителям запрещается употреблять в пищу мясо, и…

— При существовании подобных обрядов — удобный запрет, — Атен с трудом выдавил из себя кривую усмешку. Ему было совсем не смешно. Хозяин каравана и представить себе не мог, что они живут рядом с таким кошмаром, с которым не могли сравниться даже ужасы подземных пещер, предназначенных для нескончаемого мучения душ преступников…

— Что-то мне расхотелось быть служителем… — пробормотал Евсей.

— Не во всех же городах происходит подобное! — Атен не мог, не хотел поверить… — Минувший, например. Я уверен, что там Хранитель и не думал ни о чем подобном. К чему ему, имеющему внука-наследника, заключать договор со смертью?

— Я иду с вашим караваном уже семь лет… — задумчиво проговорил Лигрен. — И это первый город, в который совершается жертвоприношение.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую… Дух смерти настолько силен, что его не возможно не ощутить.

— Да, — вынужден был признать Евсей, — подходя к оазису, мы даже думали, что это — город мертвых…

— Город повелительницы смерти. Нечто совсем иное, в первый миг кажущееся вовсе не таким ужасным, как владения Губителя, а на самом деле — врата в пещеры ужаса.

— После того, что я узнал сейчас, — караванщик, вздохнув, качнул головой, — будет невозможно веселиться, радуясь теплу, трудно торговать, говорить, да просто смотреть на горожан. Все вокруг будет видеться чудовищным.

— Надеюсь, вы понимаете, что горожане не должны узнать ничего из того, что открылось вам?

— Это еще почему? С чего нам щадить их чувства?

— А вы хотите открыть невинным в своем неведении людям глаза и посмотреть, что с ними станет, что произойдет с их рассудком в том случае, если они поверят вам и с нашим караваном — если горожане решат, что вы лжете, наводя на них напраслину? — вопросом на вопрос ответил Лигрен, у которого не было никаких сомнений относительно того, как следует поступать дальше.

— Ты прав, — немного поразмыслив, вынужден был согласиться с ним Атен. — В любом случае, раз уж мы решили ни во что не вмешиваться… Пусть все идет так, как должно быть… — он замолчал на несколько мгновений, а затем заговорил о другом: — Мне очень жаль, что так случилось с твоей дочерью. Прости, что пришлось напомнить о ней…

— Я живу для того, чтобы помнить… И пока Асни остается в моей памяти, она не исчезнет в пустоте.

— Она будет жить, — решительно произнес Евсей.

Лекарь поднял на его полные удивления и робкой надежды глаза. Он не верил в возможность что-либо изменить, когда произошедшее не смогут исправить даже боги…

— Легенды дают вечность памяти. Пусть она не столь длинна, как вечность души, но… — Евсей чувствовал такой внутренний подъем, что, казалось, был готов взлететь в небо. Все трепетало от внезапно сделанного открытия: он понял еще одну задачу летописца — дарить бессмертие тому, кто пожертвовал им ради другого.

— Да, мы живем во время, достойное создания нового эпоса. Но кто напишет легенды…

— Я. Я уже начал их составлять.

— Господин Шамаш знает об этом?

— Да. И госпожа Гештинанна тоже, — добавил Евсей, желая дать понять Лигрену, что караванщик не страдает манией величия, приписывая себе чужое право, а лишь делает то, что было ему поручено небожителями.

— Значит, я могу надеяться…

— Конечно. Самопожертвование Асни достойно того, чтобы о нем помнили.

— Но ведь, если отрешиться от всего… К чему привел ее поступок? Он стал причиной гибели города…