–  Кто же этот человек?

–  Вдовин.

На этот раз я и не пытаюсь скрыть удивления.

–  Вдовин? Ты с ума сошла. Ты забыла, что такое Вдовин?

–  Нет, не забыла. Но он получил хороший урок. Люди меняются. Мы легко прощаем ошибки себе и своим близким, почему же мы так беспощадны к чужим?

–  Потому что они чужие.

–  Я говорила с Николаем Митрофановичем и была поражена, как подействовала на него смерть Паши. Ты знаешь, он плакал здесь.

–  Рыдал, как ребенок...

–  Ты, кажется, считаешь меня полной идиоткой?

–  Нисколько. Женщиной. Вдобавок сбитой с толку.

–  Ох и мерзкий у тебя характер, Лешка.

Я не смотрю на Бету, но по голосу догадываюсь, что она улыбается. Улыбка слабая, на смену ей вновь приходит озабоченность.

–  Может быть, ты и прав. Но у меня хватило ума понять, во что это выльется, если я останусь одна. Будет как в английском анекдоте. Я буду решать все первостепенные вопросы, а он все второстепенные, и в один прекрасный день все первостепенные кончатся, останутся только второстепенные. Поэтому я поставила условием триумвират. Я сказала: мне нужен еще один заместитель, причем именно первый, настоящий ученый, способный направлять исследовательскую работу.

–  Кто же этот человек?

–  Ты.

–  Это невозможно!

Черт меня знает, как это вырвалось. Бета смеется.

–  Вот видишь, - говорит она с грустью. - Я тебя предупреждала. В таком случае мне придется отказаться. Но учти - все другие варианты будут хуже. Хуже для Института.

С минуту мы молчим.

–  Я все понимаю, - говорит наконец Бета. - Ты залез в башню из слоновой кости, и мое предложение рушит все твои планы...

–  Не в этом дело.

–  И в этом тоже. Но главное - Вдовин?

–  Да. Он мне противопоказан.

–  Люди меняются. Он получил хороший урок. Поговори с ним. Никто не требует, чтоб вы бросились друг другу в объятия. Достаточно нащупать почву для... коалиции?

–  Консолидации, - говорю я. - На принципиальной основе.

–  Вот видишь, ты все понимаешь лучше меня. Тебе не придется делать первого шага. Он сам будет просить тебя о встрече. Отказаться ты всегда успеешь. У нас с тобой еще есть время на размышление. Немного, но есть.

Я смотрю на Бету, на ее чистый лоб и твердые губы, и думаю: понимает ли она, что если я не говорю сразу "нет", то причина не в том, что я вдруг проникся самоотверженной заботой о судьбах Института, а вот в этом "мы", в этом случайно вырвавшемся "у нас с тобой".

–  Хорошо, - говорю я. - Я подумаю.

VIII. В тумане

На этом разговор и кончился. Вошла Ольга и сказала, что третий раз звонит товарищ Пескарев, - соединить? Я поднимаюсь, и Бета меня не удерживает. Из кабинета я выхожу с туманом в голове. Основное мое желание побыть одному и хотя бы начерно разобраться в услышанном. Не мешает также подумать о своем выступлении на гражданской панихиде, но это мне явно не по силам.

Подхожу к окну. Машин заметно прибыло. Подкатывает зеленый грузовик с солдатами в новеньких мундирах. Солдаты молодые и веселые. С быстротой и ловкостью десантников они прыгают через борт, затем выгружают пюпитры. Это оркестр.

Возвращается Ольга. По ее лицу невозможно понять, догадывается ли она, о чем шел разговор в кабинете. Идеальный секретарь. Суровую школу должна была пройти милая Олечка, не умевшая скрыть ни одного душевного движения, вспыхивавшая от всякого обращенного к ней взгляда, чтоб выработать эту тончайшую и невидимую, как слой бесцветного лака, защитную броню.

–  Кофе? - спрашивает Ольга.

Варить на старинной спиртовке очень крепкий кофе - одновременно искусство и традиция, заведенная еще во времена наших ночных лабораторных бдений. Я тронут, но мне хочется поскорее уйти.

–  В другой раз, - говорю я.

–  В другой раз?

По интонации я догадываюсь, что нечаянно коснулся больного места.

–  Оля, вы что же думаете... (Ох, только бы не проговориться!) Вы что же, хотите уйти отсюда?

–  Конечно, не хочу. Я люблю Институт, и, к сожалению, - она обвела рукой свое хозяйство: пишущую машинку, телефоны, справочники, - это единственное, что я умею. Но придет новый директор, а значит, и новый секретарь.

–  Оля, но почему вы думаете... (Опять я почти проговариваюсь!) Почему бы новому директору не получить в наследство идеального секретаря? Павел Дмитриевич всегда говорил, что вы незаменимы.

–  Может быть, именно поэтому.

Лицо Ольги по-прежнему непроницаемо, и мне становится грустновато оттого, что женщина, когда-то близкая, так наглухо для меня закрыта. И не сразу вспоминаю, что откровенный разговор между нами невозможен в такой же степени из-за меня самого. Если я хочу быть честным по отношению к Бете, это обязывает меня к скрытности со всеми другими людьми, и с Олей в первую очередь.

От этих невеселых мыслей отвлекает меня появление Петра Петровича. Вид у него еще более торжественный, чем обычно. Это понятно: похороны - обряд. К рукаву его темно-синего, в тончайшую белую полоску костюма приколота двухцветная траурная повязка, его внушительная фигура так же хорошо вписывается в похоронный антураж, как во всякое другое мероприятие. Мы здороваемся, и по тому, как он трясет мне руку, я угадываю смущение. Действительно, Петру Петровичу как члену высокой комиссии по организации похорон поручено переговорить со мной - не соглашусь ли я ввиду крайней перегруженности повестки гражданской панихиды выступить не в конференц-зале, а на кладбище, где у открытой могилы будет организован второй траурный митинг.