–  Валяйте, - говорю я без особой охоты.

–  Я знаю, вы ставили опыты на себе. И, прямо скажем, рискованные. Что? Это похуже, чем поднимать тяжести.

Бац! - и я выбит из седла. Не аргументацией, а осведомленностью. Кроме меня и Виктора, об этих опытах ни одна душа не знала. Неужели Виктор меня предал?

–  Послушайте, - говорю я, жалко запинаясь. - Откуда вы это... (чуть не ляпаю "знаете") откуда вы это взяли?

–  Много будете знать, скоро состаритесь. Факт?

Девица играет глазами, торжествует, а я окончательно теряю самообладание.

–  Знаете что, милостивая государыня, - говорю я. - Мы с вами отклонились от цели вашего прихода. Напоминаю: ваше время истекло.

Девица бросает на меня жесткий взгляд. По всей видимости, она привыкла, чтоб ее общества добивались.

–  Выгоняете?

–  Нет. Напоминаю.

–  Ну хорошо, - сухо говорит девица. - Что же будем делать?

–  У меня есть компромиссное предложение. Там, где мои ответы вас не устраивают, - снимите вопросы. Будем считать, что мне их не задавали.

–  Жалко.

–  Мне тоже.

–  Ладно, будь по-вашему. - Она вынимает из портфельчика бледные типографские полосы.

–  Подпишите.

–  Я уже подписывал.

–  Это гранки. Такой порядок.

–  Можно просмотреть?

–  Пожалуйста. Если вы не спешите...

–  Мы, живорезы, приучены читать все, что подписываем.

Читаю я быстро, но ничего не пропускаю. Девица это понимает и начинает нервничать.

–  Все как у вас...

Нет, совсем не как у меня. Ответы, вызвавшие сомнения редактора, умело выхолощены, и я вымарываю их целиком вместе с вопросами. Но редакторский карандаш прошелся везде, что-то чуточку смягчено, что-то подправлено, а главное - повсюду расставлены ненавистные мне игривые многоточия и кавычки. Впечатление такое, будто, отвечая на вопросы, я все время подмигивал.

–  Хотелось сохранить разговорную интонацию, - разъясняет девица, видя, что я хмурюсь. - Чтоб не было готовых формулировок, а было видно, как мысль рождается в процессе беседы. Понимаете?

–  Если б во время разговора с вашим сотрудником у меня родилась хоть одна новая мысль, будьте покойны, я бы ее не высказал. У меня не так часто появляются новые мысли.

–  Ой, какой вы, ей-богу! Ну ладно, будьте паинькой, подписывайте скорее, и у нас останется минутка поговорить про что-нибудь более интересное.

–  Нет, милая барышня, этого я не подпишу.

–  Почему? - Взгляд из завлекающего становится жестким.

–  Это не то, что я говорил.

–  А кто же это все говорил? Честное слово, вы придираетесь. Кое-что пришлось подредактировать. Редактировали же и Чехова и Толстого...

Мне сразу становится скучно.

–  Милая барышня, - говорю я. - Давайте договоримся о том, что такое интервью. Интервью - так мне до сих пор казалось - редакция берет в тех случаях, когда ей хочется узнать личное мнение специалиста, выраженное притом в присущей ему индивидуальной форме. Если мои взгляды и форма, в которой я их привык выражать, редакцию не устраивают, а она хочет найти в интервью отражение своих собственных взглядов, ей следует отказаться от этого жанра или обратиться к кому-нибудь другому.

–  Какой же выход? - Вид у нее такой, будто виноват во всем я, а ей по доброте душевной приходится все это расхлебывать.

–  Выход самый простой. Напечатать как было раньше.

–  Это невозможно. Я поклялась главному, что уговорю вас, в хорошенькое положение вы меня ставите. Да и поздно, полоса уже сверстана. Ну почему вы такой, прямо не знаю... Я не вписала вам ни единого слова.

–  Вписали.

–  Где? Покажите.

–  У вас есть мой оригинал?

–  Нет, конечно.

Чистейшее вранье, я его видел.

–  Хорошо, обойдемся. - Я проглядываю гранки и почти в самом конце среди традиционных вопросов о моих вкусах и пристрастиях нахожу вопрос: "Ваши любимые композиторы". Прекрасно помню свой ответ: Бах, Франк, Мусоргский, Скрябин. Франк куда-то исчез, а на его месте таинственно возник Петр Ильич Чайковский.

–  Куда девался Франк?

–  Кто такой Франк?

–  Вот это мило! Цезарь Франк.

–  Цезарь?

–  Или Сесар по новой транскрипции. Бельгийский композитор и органист.

–  Хм. Вы его так любите?

–  Очень.

–  Ну хорошо. Я позвоню, чтоб вставили.

–  А откуда взялся Чайковский?

–  Вы что же, не признаете Чайковского?

–  Люблю Пятую и Шестую. Романсов терпеть не могу. Во всяком случае, он не мой любимый композитор.

–  Странно. Чайковского все любят.

–  Послушайте. - Я опять начинаю глупо горячиться. - Неужели я должен вам объяснять, что любовь неподвластна авторитетам? Вы преклоняетесь перед корифеями науки, уважаете своего главного редактора, а любите Васю или Петю, и никто не вправе требовать у вас отчета за что и почему.