–  Это просто хамство, что тебя сунули в эту голубятню, - сказал он заранее заготовленную фразу, на голубятню он даже не взглянул. - Бери свой чемодан и идем.

–  Куда? - спросил я как можно безмятежнее.

–  Ко мне. Номер двойной, места хватит. К тому же ванна. У тебя есть ванна? - Он дернул дверь в туалетную каморку и разъярился: - Вот видишь, даже стульчака нет. Собирайся.

–  Спасибо, Паша, - сказал я. - Я к твоим услугам в любой момент, но жить я люблю один.

Успенский несколько опешил.

–  Ну как хочешь. Тогда подожди раскладываться, я заставлю их дать тебе другой номер.

–  Мне не нужен другой номер.

–  Почему? - вскинулся Паша.

–  Потому что мне нравится этот.

Паша посмотрел на меня недоверчиво.

–  Зачем ты мне врешь?

–  Нисколько. Здесь я как дома. И наверняка у тебя нет такого вида из окошка.

Паша подошел, выглянул.

–  Вид у тебя действительно лучше. Зато в моем номере останавливался мсье Анри Айнэ.

–  Кто?

–  Эх ты, француз! Генрих Гейне. Так сказал хозяин. Может, и не врет. Есть табличка. Черт с тобой, оставайся. Но ты меня все-таки не бросай. - Это прозвучало почти жалобно. - Я понимаю, у тебя как у уроженца города Парижа в этом городе свои интересы. Поедешь - возьми меня с собой.

–  Тебе-то зачем мотаться?

–  Из чувства братской солидарности. А могу и пригодиться. Завтра после заседания разыщем могилу твоей матушки и дом, на котором когда-нибудь будет доска - иси этз нэ селебр саван рюсс экс-женераль Юдинь...

Шутка повисла в воздухе - я молчал. Паша посмотрел на меня с любопытством.

–  Что с тобой? А ну - начистоту.

Я еще немного помолчал. И вдруг мне стало смешно.

–  Как здоровье мсье Барски? - спросил я в упор.

Паша запнулся только на секунду - из-за непривычного ударения. Соображал он быстро. Сообразив, захохотал.

–  Заболела теща. Отказался, затем позвонил, что согласен. Но я подумал о тебе - и не принял жертвы.

Я промолчал. Паша посмотрел на часы.

–  У тебя есть четверть часа. Ровно через двадцать минут за нами заедет один занятный тип и повезет нас завтракать в самое что ни на есть капище Молоха. Зайдешь за мной?

–  Хорошо, я спущусь в вестибюль.

–  Как хочешь. Только не опаздывай. Ты же видел, что здесь творится машине не подойти.

После ухода Паши я задумался. Не слишком ли быстро я оттаял? Но встреча в капище Молоха могла быть только деловой, а от участия в деловых встречах я считал себя не вправе уклоняться. Оставалось решить вопрос об одежде. Я выбрал темно-синюю пару, белую рубашку и одноцветный галстук - корректный и непритязательный костюм переводчика.

Успенский не зря просил быть точным, маленький вишневый "ягуар" так и не пробился к подъезду, и мы залезли в него чуть ли не на ходу. Сидевший за рулем седой и морщинистый человек в возрасте, который современная геронтология любезно трактует как второй пожилой, улыбнулся нам, обнажив два ряда зубов слишком белых, чтоб быть настоящими. После первых приветствий я понял, что переводить мне не придется, человек говорил по-русски свободно и даже без акцента, точнее сказать, без какого-либо определенного акцента. На перекрестке он обернулся, чтоб пожать мне руку, и пробормотал: Вагнер. Успенский пояснил: Дэниэл Вагнер, город Акрон, штат Огайо. Медицинское оборудование.

Ехать пришлось, включая стоянки перед светофорами, не больше пяти минут, капище помещалось неподалеку от нашего отеля, на широкой и малолюдной улице в районе Елисейских полей. Здесь не было пестроты и сутолоки парижских улиц, ни киношек, ни бистро, только очень толстые и очень чистые стекла витрин и накладные позолоченные буквы над входами в банки, конторы авиакомпаний и ювелирные магазины. Я не успел разглядеть вывеску капища, как только мы подъехали к тротуару, мальчишка в голубой форменной курточке кинулся открывать дверцу машины, а швейцар в такой же голубой, но расшитой золотым шнуром ливрее распахнул перед нами сверкающую стеклом, начищенной медью и лаком тяжелую дверь. В застеленном мягкими коврами вестибюле к нам бросился третий представитель голубого племени, длинноногий юнец в тесном жилете с золотым аксельбантом, и куда-то уволок наши плащи. Затем нас подвели к лоснящемуся от мебельного лака глухому барьеру, где, как в ложе бенуара, сидели почтенный старый галл с густой седой шевелюрой и слишком черными усами, а чуть поодаль остролицый прилизанный блондинчик; на них были темно-синие костюмы, белые рубашки и одноцветные галстуки, и только голубой овал с золотым ободком на лацканах напоминал об их принадлежности к клану голубых. Мы были представлены как les savants russes, connus dans le monde entier*, старый галл привстал и слегка наклонил тяжелую голову, остролицый оскалил мелкие зубки и выбросил на барьер две регистрационные карточки вроде тех, какие я заполнял в отеле, но на роскошной меловой бумаге с голубым овалом в верхнем углу. Заметив мое недоумение, Вагнер улыбнулся:

______________

* Русские ученые с мировым именем.

–  Чистая формальность. В клубе идет большая игра, и полиция требует...

На зеркально глянцевой доске барьера стояла тяжелая бронзовая пепельница с эмблемой клуба и разбросано несколько плоских коробков со спичками и голубых авторучек. Я взял одну, чтобы заполнить бланки, ручка была отличная, не шариковая, а нейлоновая, оставлявшая на бумаге тонкий влажно-блестящий след. Занятый своим делом, я все время ощущал на себе пристальный взгляд остролицего, и меня это немножко сердило - неужели этот тип думает, что я способен сунуть ручку в карман? Заполненные карточки я нарочно возвратил вместе с ручкой. Остролицый сделал отстраняющий жест: