— Но почему?

— Это важно?

— Для меня важно. Если ты не хочешь разрыва. Если хочешь, то неважно. Я просто с ума схожу. Донна. Это нужно.., потому что, если мы не поговорим об этом прямо, это может произойти снова. Неужели ты хочешь все разорвать?

— Погляди на меня, Вик.

С трудом он поднял голову. Может, он действительно сходил с ума, как говорил, но она видела в его глазах только страх. Внезапно, как удар кулаком в лицо, до нее дошло, насколько ему сейчас трудно. Его дело погибло, и тут, как гнусный десерт к тухлому главному блюду, угрожал погибнуть и его брак. Она почувствовала прилив тепла и любви к этому человеку, которого порой ненавидела, а в последние три часа боялась. Она надеялась, что он в самом деле думает, что сходит с ума, а не.., не то, что отражается у него на лице.

— Я не хочу ничего разрывать, — сказала она. Я люблю тебя. Может быть, я как следует поняла это только в последние несколько недель.

На минуту она испытала облегчение. Опять подошел к окну, потом вернулся. Он сел на диван и посмотрел на нее.

— Тогда почему?

Ее любовь мгновенно перешла в досаду. «Почему» — вот по-настоящему мужской вопрос, берущий начала в представлениях о мужественности, возобладавших в конце двадцатого века. «Я хочу знать, почему ты это сделала». Как будто я машина с неисправимым клапаном или робот, у которого перегорели клеммы, и он теперь готовит бифштекс на завтрак, а яичницу — на ужин. Быть может, женщины сходят с ума вовсе не от сексуальных проблем, а из-за этого вот прямого мужского «почему»?

— Не знаю, смогу ли я объяснить. Боюсь, что это прозвучит слишком глупо и тривиально.

— Все же попробуй. Неужели… — он попытался, пытаясь заставить руки не дрожать, и наконец, выдавил. — Я что, не удовлетворял тебя? В этом причина?

— Нет.

— Тогда в чем? — спросил он безнадежно. — Ради Бога, в чем?

Ну что ж.., раз ты спросил.

— Страх, — сказала она. — Думаю, что это страх.

— Страх?

— Когда Тэд уходил в сад, мне становилось страшно. Он.., ну, как это сказать.., оживлял дом.

— При чем тут Тэд? — досадливо спросил Вик, и она увидела, что эта апелляция к Тэду рассердила его, он думает, что это обычная женская уловка, чтобы не выкладывать ему действительной причины. Положение накалялось. Они словно передавали друг другу из рук в руки что-то очень хрупкое, что в любую минуту могло упасть и разлететься вдребезги.

— При том, — упрямо сказала она. — Конечно, большую часть дня он был со мной, но тем заметнее контраст. Потому я и начала бояться. Я думала — на следующий год его не будет уже полдня три раза в неделю. Потом весь день. Это время нужно было заполнять. И я боялась.

— И ты решила заполнить часть этого времени, трахаясь на стороне? — спросил он с горечью.

Это больно укололо ее, но она продолжала говорить тихо, не повышая голоса. Он спросил. Нужно было ответить. — Я не хотела вступать в какой-нибудь дурацкий Больничный комитет и стряпать запеканки для их субботних обедов. Представляю эти лица и одни и те же городские сплетни — круглый год. Неохота было убивать время таким способом.

Теперь слова просто лились из нее. Она не могла их остановить, даже если бы и хотела.

— Мне не нравится ни продавать всякий хлам на распродажах, ни устраивать вечеринки, ни бегать трусцой. Ты… Она передохнула секунду, чувствуя, что задыхается.

— Ты ничего не знаешь о пустоте, Вик. Ты мужчина, и ты работаешь. Мужчины работают, а женщины сидят дома и слушают, как снаружи воет ветер. Иногда кажется, что он воет внутри, понимаешь? Иногда я ставила записи. И все равно слышала этот ветер и думала про всякое. Или мыла раковину и смотрела на глиняный горшочек, который там стоит, и вспоминала, что у моей матери были такие же горшочки, и у тетки, и у моей бабушки, понимаешь?

Он глядел на нее с таким недоумением, что она почувствовала настоящее отчаяние.

— Это чувства, а не факты, пойми!

— Да, но почему…

— Я и говорю тебе, почему! Говорю, что я достаточно времени провожу у зеркала, чтобы заметить, как меняется мое лицо, и никто уже не примет меня за школьницу и не спросит, имею ли я права. И я боялась. Ведь Тэд пойдет в подготовительный класс, потом в школу, потом…

— Так ты хочешь сказать, что завела любовника из-за того, что чувствуешь себя старой? — он смотрел на нее с удивлением, и ей это нравилось. Стив Кемп находил ее привлекательной, и, несомненно, так и было. Но Вик тоже был прав.

Она взяла его за руки и выговорила прямо в его лицо, думая — зная, — что она еще никогда не говорила так откровенно ни с одним человеком:

— Не только. Я поняла, что ждать от жизни уже нечего. Возможностей с каждым годом все меньше. Для женщины очень важна ее роль. Жена, чудесно. Но ты ведь постоянно на работе, и дома ты тоже работаешь. Ну, еще мать. А еще что? Пойми, каждый год отрезает от жизни новые куски.

Мужчины знают, чего хотят. У них есть, к чему стремиться, и, может быть, поэтому так много мужчин умирает в несчастье и раньше срока, но они знают, чего хотят. У них есть дело и в тридцать лет, и в сорок, и в пятьдесят. Они не слышат этого ветра, а если и слышат, то берут копье и кидаются на него, думая, что это ветряная мельница или какой-нибудь чертов великан.