Шрифт:
– Площадь Восстания! В середку проходите, в середку…
Парень вопросительно поглядел на меня. Чего он хочет? Неважно, сейчас я скажу ему тяжелую грубую остроту, от которой ему станет не по себе…
Девушка отвернулась к окну и успокоила руки на коленях, Ее лицо сделалось невыразительным, маленьким - лицо старой птицы, которая отлетала свое…
И вдруг я вспомнил: они ведь еще и глухие, эти люди! Я мог бы сказать парню прочувствованный монолог - о черствости, о скупости сердца, о ржавых засовах на нем, о прелести девушки, которая в него стучится… Он даже не повернул бы ко мне головы. Другие немые сидели поодаль и работали руками так, что, казалось, у них одна и та же тема - еда.
Я выскочил на следующей и пересел в другой троллейбус.
…Потом мы купили туфли и возвращались пешком, и она была весела.
Всю дорогу я слушал, как она болтала про неинтересные пустяки. Очень внимательно слушал и молчал.
Она даже удивилась:
– Ты что?
– Слушаю…
…А совсем поздно, около часу ночи, я снял ботинки, чтобы не разбудить домашних, и подошел к телефону. Я с нежностыо подумал об этой надежной, безотказной штуке, придуманной для тех, у кого в порядке слух. Спасибо вам, мистер Белл или мистер Эдисон - не помню, как вас звали…
Редкие гудки… Долго.
Потом сонным и обиженным голосом она сказала:
– Алло, кто это? Кто это? Ну отвечайте же… У, хамы!..
Я тихо засмеялся, а потом сказал:
– Я тебя слушаю…
Она не узнала меня, а я молчал с глуповатой улыбкой, припав к холодной пластмассе щекой, пока она не бросила трубку.
‹1964 г.›
Отец
…Профессор-рентгенолог, маленькая седая женщина, сказала мне, когда отец одевался за стенкой:
– Завтра, с 10-ти до 2-х, Вы приходите, пожалуйста, один… Или с мамой. Мама есть?
И всё стало ясно.
Лицо профессорши поплыло, удалилось, снова приблизилось… Оно было похоже на тесто.
– Всё плохо, да?
– спросил я с идиотской заискивающей улыбкой - она конвульсивно растянуло мой рот и не слушалась, застыла.
– Завтра, - строго повторила профессорша и коснулась моей руки: успокойтесь, мол, и ступайте.
Лучше бы ей не касаться меня. Потому что теперь надежды не было. Никакой. Ни капельки.
Мы с отцом шли по городу, по тополиному пуху Тверского бульвара - это самое тополиное место в Москве, шли рядом, в одинаковых светло-серых костюмах (отец любил, когда мы одеты одинаково), он сам предлагал мне сигареты - обычно он злился, что я курю, а сейчас предлагал сам, и когда мы задымили, он сунул мне в карман свою необыкновенную прозрачную зажигалку:
– Твоя.
– Нет!
– испугался я, и полез с этой зажигалкой к нему в карман, он сопротивлялся, и мы даже поборолись немного.
– Ты же хотел!
– удивлялся отец.
– А теперь не хочу. Я вообще бросаю курить!
– выпалил я, отпихивая подарок.
– Умница, - удовлетворённо сказал он.
Через некоторое время я спросил:
– Как ты себя чувствуешь?
– Нормально, - ответил он серьёзно, без всякой бравады, после того, как прислушался к себе, замедлив шаг.
Потом, уже не помню, как, мы оказались в кафе, и он заказал мне мороженое, а себе воду.
– Почему ты меня сегодня балуешь?
– Подкупить хочу, - улыбнулся отец.
– А зачем, знаешь? Чтобы ты рассказал мне про маму…
– Что рассказал?
…Господи, я и так могу разреветься, я и так вижу всё вокруг, словно сквозь бельма, а тут ещё - про маму…
– Ты знаешь, - вот у тебя даже лицо стало опрокинутое… Смешной ты сейчас. Скажи, не бойся. Я знаю, ты её болельщик, а не мой, но должен ведь кто-нибудь когда-нибудь поболеть и за слабую команду… Он ведь бывает у вас, правда? И часто?
Мороженое моё тает.
– Мама любит тебя. Одного тебя!
– говорю я, и голоса своего не слышу.
– Ложь, - грустно говорит отец.
– Одного тебя!
– кричу я, и на меня оглядываются.
– Ну хорошо, хорошо… Не реви…
Ему стыдно и противно. И до чего же плохо он выглядит…
– У вас свободно?
– спрашивает одна из двух нарядных молодых женщин, уже собираясь сесть.
– Нет, - говорит отец, - мы ждем товарища… Извините.
Нас оставляют в покое.
– Послушай… У меня есть сбережения, они на твое имя…
– Зачем ты это говоришь?!
– Чтобы ты знал. Почему не ешь? Оно растаяло…
Я гляжу на него, на эти родные мне, заострившиеся черты, и весь мир кажется мне чёрным, есть только одно светлое и святое, одно-единственное - это лицо… А вокруг - чудовища, маски, орангутанги, только мой умирающий отец - человек!