– Больно? – спросила Сара.

Энтони кивнул. Что-то внутри него ломалось – медленно. Монарх, внезапно превратившийся в узника.

Сара смотрела на его муки и сама начинала испытывать их. Но ей удалось заставить себя продолжить начатое. Сейчас они вдвоем были полностью отрезаны от мира – учитель и ученик – и ученик показывал своему учителю, насколько действенным оказалось обучение.

– Такого ты не ожидал, а, Энтони? Как там говорит пословица: «Когда ученик готов, приходит учитель»? Или наоборот? Ты и в самом деле учил меня, но, наверное, я слишком быстро все схватывала. Теперь моя очередь учить. И вот тебе мой урок: не стоит просить человека о доверии, склонять его к этому доверию – а потом предавать. Ты унизил меня, Энтони. Ты поставил меня к стене и открыл огонь. А унижение не входило составной частью в то, чему ты учил меня; оно не предусматривалось правилами игры. Зато оно всегда было частью твоих планов, ведь так, Энтони? Теперь тебе нужно платить за это. Или ты и вправду думал, что не будет никаких последствий?

– Сара, прошу тебя…

Он уже не говорил, а кричал, но это не имело уже значения. Красный бархат и пластик под ним не пропустят ни одного звука. Висевшее в ремнях тело забилось, но ни ногам Энтони, ни его рукам лучше от этого не стало.

Саре казалось, что весь страх достанется только на его долю, но когда она склонилась и подняла с пола кинжал, то ощутила, как он поднимается и в ее душе. На мгновение она отвернулась, чтобы остыть. Собравшись с силами, она приказала своему взгляду оставаться холодным и непреклонным, дрожь в сжимавшей кинжал руке унялась.

– Господи, не надо! – Голос Энтони треснул.

– Не пугайся, Энтони. Это игра со страхом – не с болью.

Но Сара и сама не была в этом уверена. Контроль ускользал от нее. Перемешанный со страхом гнев поднимал ее на мощной, опасной волне.

Стоя в нескольких дюймах от Энтони, она повела острием кинжала по мышцам живота и груди, по ключице, поперек шеи. Затем уронила руку вниз, к его паху, перетянутому бечевкой. Лезвием, как теннисной ракеткой, легонько подбросила мошонку. Рука ее вновь задрожала. Из красного воздуха перед глазами Сары соткалось лицо Белинды, на мгновение она ощутила запах кокосового масла. Но этого не могло быть. Здесь лишь она и Энтони – в этих красных покоях. Белинда ушла навсегда.

Конец кинжала описал широкие круги вокруг его сосков. С губ Энтони сорвался низкий стон, в нем звучала мольба, но не хватало сил, чтобы сделать ее громче. По лицу вновь струились слезы, и, не будь тело Энтони столь затянутым в ремни, его, наверное, била бы дрожь. Белинда не исчезала, Сара видела ее, видела летящей в мрак бесконечной ночи, видела, как она ударяется о камни и они становятся такими же красными, как и пол, которого едва касались ноги Энтони.

Это было уже слишком опасным, Сара понимала. Она зашла чересчур далеко. Разве так давно она обнимала Энтони, ласкала его, спрашивая себя, любит ли она? Но образы эти были какими-то скучными, смазанными – их застилал туман гнева. Вот он – висит перед нею – беспомощный и мучимый болью. А у нее – нож в руке и неуемный гнев в груди. Тан появляются на свет убийцы, думала Сара. Искушение причинить зло побеждает, рука делает замах, затем выбрасывается вперед – и в жизни обоих происходят необратимые перемены.

Без всякого умысла – а может быть, и с ним – но лезвие вдруг прекратило игру. Острие порвало кожу чуть выше левого соска. Порез длиною в дюйм не был особенно глубоким, но вниз устремился ручеек крови. Энтони сделал судорожный вдох, закричал, и Сара почувствовала, как на ноги ее льется что-то теплое. Мочевой пузырь Энтони не выдержал ужаса. Сара отступила назад, хотя в действительности ее отогнал собственный страх – туда, к стене. Рука Сары поднялась, и с удивившей ее саму силой она почти по рукоять вогнала кинжал в красный бархат. Каплями белой крови на пол падали крошечные горошины звукоизоляции.

– Будь проклят! – Сара повернулась к Энтони лицом, оставив кинжал торчать из стены. – Неужели ты думал, что так и будешь подминать под себя человеческие жизни – безнаказанно? Я ненавижу тебя за то, что ты со мною сделал! За то, что случилось с Белиндой!

От этого крика горло Сары пронизало болью.

– Я не убивал Белинды, – Энтони всхлипнул.

– Нет – ты и подобные тебе – те, кто живет за счет чужой боли. Вы все одинаковы. У вас разные имена, но дело не в них. В конце концов у всех вас одно лицо.

Тело его сотрясали рыдания, казалось, Энтони пытается что-то сказать, но слова застревают на полпути. Сара смотрела на него и видела неясную тень семилетнего мальчика, плачущего униженными слезами под пыткой, устроенной ему родным отцом, – стоять на коленях в молитве перед вздымающейся к небу отцовской плотью, которой тот так и не коснулся сына. Что это было – секс или наказание? И для чего молитва? Этого не знал ни ребенок, ни сам его родитель. И вот за это Энтони долгие годы заставлял расплачиваться всех – в особенности женщин. Они платили за грех его матери – за то, что она с закрытыми глазами проходила мимо распахнутой двери. Глядя на Энтони, Сара была готова освободить его ноги, снять ремни с рук. Урок окончен – можешь идти. Но она не сделала этого. Она имела право на бушевавший в душе гнев, не важно, какие еще эмоции теснились в ее груди. Освобождение Энтони было бы актом амнистии, а Сара не находила в себе такого великодушия. Его оковы – гарантия ее свободы, во всяком случае, в данный момент.

– А знаешь, за что я тебя на самом деле ненавижу? – спросила Сара, сжав зубы, чтобы не дать воли слезам и чему-то еще, что она и сама не смогла бы определить. – Даже для того, чтобы освободиться от тебя, мне пришлось стать такой же, как ты. Много лет назад я поклялась, что никогда в жизни не поддамся чувству мести. Но с тобой у меня не осталось выбора. Ты ни разу не дал мне его, Энтони.

Медленно повернувшись, Сара вышла – не закрыв дверь, оставив Энтони висеть на ремнях с вывернутыми над головой рунами, с тоненькой красной струйкой, бегущей вниз прямо над сердцем.