Когда барабанчик смолк и теплый ночной ветерок унес последний звук флейты, рабы убежали, а гости разразились восторженными восклицаниями. Петроний непринужденно принимал поздравления. Танцовщики эти теперь, несомненно, войдут в моду и продолжат свои выступления, но все будут помнить, что первым открыл их именно он.

– Нет, но каков у них арсенал! – воскликнул Нерон, перекрывая всеобщий гомон.- Тут есть чему поучиться, а я перепробовал всякое, скажу не хвалясь!

Собравшиеся поспешили с ним согласиться, причем совершенно искренне, ибо слухами о похождениях императора полнился Рим. Глаза гостей возбужденно поблескивали, движения их исполнились неги, мужчины поглядывали на женщин, женщины – на мужчин.

Оливия тоже ощутила в себе все возрастающее томление и в испуге отпрянула в темноту. Чувство было сладким и расслабляющим, но Юст его не должен заметить, иначе ей нынешней ночью несдобровать.

– На меня снизошло вдохновение! – заявил император, усаживаясь на ложе. Свет взошедшей луны посеребрил его белокурые волосы, лицо тирана казалось совсем молодым. Он встал, подхватив лиру.- Позвольте мне воздать дань тому, что мы только что с вами увидели. Искусство вознаграждает искусство, это лучшая из наград.

На этот раз реакция публики была менее бурной, хотя восторг не преминули выразить все. Музицировать император любил, и волей-неволей его приходилось слушать. За невнимание пришлось бы дорого заплатить.

Петроний нашел Сен-Жермена возле скамеек, где отдыхали танцовщики. Глянув через плечо в сторону беседки, откуда доносились звуки настраиваемой лиры, он произнес:

– Он жалок. Сен-Жермен ответил не сразу.

– Возможно, ты прав.

– Я не хочу сказать ничего обидного. У него есть некоторый талант. Он мог бы его развить, но… все впустую. Его портит власть.

– Власть убивает творческое начало,- кивнул Сен-Жермен. Он знал об этом не понаслышке, ибо однажды судьба поставила его много выше других. Заплаченная цена была огромной, и память об этом все еще жгла

Петроний отвел взгляд.

– Агриппина – она ведь была ему не только матерью, но и…

– Да, я знаю.

– Это она внушила ему, что для него ничего запретного нет. Нерон рос, ни в чем не зная отказа, и теперь попросту не способен ограничить себя. Возможно,- продолжил он, немного поколебавшись,- причина его великой любви к музыке заключается именно в том, что она одна остается ему неподвластной, хотя сама безраздельно властвует им.

– А он понимает это? – спросил Сен-Жермен, приподняв брови.

– Может быть. Не знаю. Сейчас о том трудно судить.- Петроний нахмурился, потом улыбнулся и заговорил другим тоном: – Ты принес мне успех.

– Пустяки,- Сен-Жермен усмехнулся и спросил, помолчав: – Прислать в беседку танцовщиков? Или это не очень разумно?

– Наверняка неразумно, но… непременно пришли.

Тишину ночи прорезали первые звуки греческой песни, исполняемой звучным надтреснутым баритоном.

– Он начал. Я должен вернуться и выказать полный восторг,- торопливо прошептал Петроний, нервно оглядываясь, как будто император мог его видеть.- Когда он умолкнет, пришли к нам танцовщиков. Их, я думаю, уже заждались.

– Как пожелаешь.

Какое-то время Сен-Жермен наблюдал, как Петроний впопыхах ломится через чернеющие в полумраке кусты, потом отвернулся. Лицо его было отстраненно-бесстрастным, но в темных глазах светились сочувствие и печаль.

Обращение архитекторов Севера и Целера 1 к гражданам вечного города. 24 августа 817 года со дня основания Рима.

«Досточтимые римляне!

Золотой дом Нерона строится на ваших глазах. По завершении стройки он станет самым роскошным и великолепным дворцом на земле. Вы это знаете, ибо его вестибюль и внутренние сады уже доступны для всеобщего обозрения.

Архитектурная часть проекта одобрена императором; что до убранства здания, то здесь мы. рассчитываем на вас. Стены его должны вобрать все наилучшее в Риме. Возможно, кому-то из вас известны какие-либо шедевры искусства, способные подобающим образом украсить дворец. Или кто-то из вас владеет затейливыми устройствами или оригинальными предметами быта. Мы поощрим любое желание нам содействовать и просим никого не смущаться малостью или внешней простоватостью предлагаемой вещи. Подлинное величие оттеняется мелким, стройку любого размаха красит завершающий штрих.

Император уверил нас, что любой горожанин, принявший участие в этом достойном деянии, завоюет его признательность и похвалу. А что, как не благосклонность порфироносца является высочайшей наградой в глазах истинных римлян? На любовь ответят любовью, на взаимность – взаимностью, на участие– опекой и всемерной поддержкой. Одушевившись единым порывом, мы сумеем сделать Золотой дом самым ярким свидетельством славы, могущества и размаха сердца нашей огромной империи– Рима, привольно раскинувшегося над неизбывными водами Тибра.