Но тайная дверца не шелохнулась. Зато ворохнулись занавески окна. На секунду ей показалось, что сама ночь спрыгнула с подоконника и направилась через комнату к ней.

Сен-Жермен!

Оливия протянула к нему руки, голова у нее пошла кругом. уж не призрак ли это? Почему он молчит? Но призрак заговорил.

– Оливия? – Имя прошелестело, как дуновение ветра.

– Сен-Жермен? – Ее голос был не слышнее. Это ты?

Он взял ее за руки.

– Да, дорогая. Утром я получил записку, и вот я здесь. Что стряслось? Он опять тебя мучил? – Вопрос ее нуждался в ответе.

Она прикрыла глаза

– Да, но… В этом нет ничего нового.- Она сжала ею пальцы.- Я просто устала. Я боюсь, Сен-Жермен… И не знаю, как быть.

– Но твоя семья? – быстро спросил он, вдруг подумав, что это действительно выход. У родичей больше прав и возможностей переменить ее положение, чем у какого-то чужестранца.

– Нет.- Она сглотнула ком, подступивший к горлу. Ей не к кому обратиться, ей некому больше довериться, и записку она написала в приступе жесточайшей депрессии, но теперь стало ясно, как все это глупо. Он тоже ничего не может поделать. Да, собственно говоря, и не будет. Кто она для него? Всего лишь женщина, доставляющая ему удовольствие.

Сен-Жермен понимал, что творится в ее душе, и все же попытался прояснить ситуацию.

– Они ведь тебе не враги. Почему же они не вступаются за тебя?

Она покраснела и вырвала руки.

– Они не могут помочь.

– Не могут, Оливия? Или не хотят? – Он придвинулся ближе.- Почему они это терпят? Ты говорила с отцом?

– Нет, не могу,- выдавила она из себя.

– Хочешь, я поговорю с ним? – Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Нет. Я запрещаю. Он… ни на что не способен. С ним никто не считается. И в первую очередь – Юст.- Она сдержала рыдание. Отец давно начал сдавать, но все хорохорился и учил сыновей философии стоиков, мать призывала дочек к смирению перед невзгодами жизни.

– Юст вел себя так всегда?

– Нет, не всегда, но… Он продает моих рабов! – воскликнула вдруг она.- Я с пятью рабами пришла к нему в дом, а теперь он продает их, заменяя своими.- Голос ее осекся и задрожал.- Он обещал отцу, что они будут со мной и больше года держал обещание. А теперь…- Негодование мешало ей говорить.- Они не его! Они мои! Муж не имеет права лишать жену собственности, даже если он разорится. Этот закон ввел еще Клавдий! Но ему плевать на закон! – Внезапно она поняла, что кричит, и умолкла.- Там кто-то есть?

Сен-Жермен замер, прислушиваясь, и закрыл ей ладонью рот. Они ждали в молчании, но все было тихо.

– Где он обычно прячется?

Она кивнула в сторону потайной дверцы.

– Ты ведь не думаешь, что он там? Он оставил вопрос без ответа.

– Встань и пойди туда, словно ему навстречу. И улыбайся, чтобы он не почуял неладного.- Сен-Жермен скользнул в тень прикроватного полога, когда Оливия поднялась.

Идя через комнату, которая вдруг стала громадной, Оливия вся тряслась, понимая, что сейчас может случиться. Тон Сен-Жермена не оставлял сомнений в участи, уготованной Юсту. Она молила небо, чтобы каморка оказалась пуста.

Боги вняли ее молитвам. В тайной клетушке Юста не оказалось, и наружная дверь была заперта. Из груди женщины вырвался вздох облегчения.

– Никого,- сообщила, вернувшись, она.

Сен-Жермен выскользнул из укрытия. Взгляд его был мрачным.

– Сколько времени все это длится?

– Более года. Поначалу это происходило не часто – поспешила она пояснить, словно это как-то оправдывало поведение Юста- Он умолял меня быть к нему снисходительным и время от времени указывал на мужчину, которого я должна была обольстить. Я делала это, но без всякой охоты.- Оливия смолкла и взглянула на Сен-Жермена, но ничего не смогла прочесть на его бесстрастном лице.- Я думала, это когда-нибудь прекратится или я сумею привыкнуть, но…- Она снова запнулась.- Сегодня ночью он впервые принял в этом участие. Он держал меня за руки… для беотийца- Лицо Оливии побледнело.

Сен-Жермен, протянул руку, чтобы прикрутить фитили ламп, и, когда свет их померк, сказал напряженно и глухо:

– Не в моих силах уничтожить последствия того, что эти животные вытворяли с тобой, но я попробую дать тебе то, что им недоступно. Иди же ко мне.

Три разделяющих их шага дались ей с огромным трудом. Он ждал не двигаясь – высокий, сильный, надежный. Она ощутила внезапную слабость и, пошатнувшись, припала к нему.

Сен-Жермен стоял, задыхаясь от неожиданной нежности. Ему вдруг показалось, что произошло невозможное, что его тело наконец обрело совершенство, соединившись с недостающей и самой важной своей частью, и что возникшее единение – главное, из-за чего стоит жить.

Он поцеловал ее, она задрожала, он поднял ей голову и заглянул в лицо.

– Ты рядом, Оливия,- шепнул он еле слышно.- л не могу в это поверить, но ты рядом со мной.

У нее не нашлось слов для ответа; впрочем, в нем никто не нуждался. Он подхватил ее на руки и, отшвырнув в сторону смятые покрывала, опустил на чистую простыню. Она закрыла глаза, отдаваясь его ласкам и ощущая себя маленькой девочкой, выбежавшей под освежающий дождь.

Он не знал, что чувствовала она, он прислушивался к себе. Вернее, к новому упоительному ощущению, растущему из глубин его сущности и по накалу сходному с религиозным восторгом. Правда, вспышки религиозности, со времен сравнительной молодости практически Сен-Жермена не посещавшие, никогда не имели четкого адреса, это же ощущение было направленным. Оно пробуждалось Оливией, оно устремлялось к Оливии и ожидало отклика лишь от нее. Каждое прикосновение к ее телу немедленно отзывалось в нем волной сладкого трепета, а сама она давно уже нежилась на гребне созвучной волны. Эта волна росла и росла, чтобы, внезапно обрушившись, поглотить мироздание, и, когда это случилось, Оливия разрыдалась от счастья и тут же уснула – прежде чем кто-то большой и настойчивый успел осушить поцелуями ее слезы.