– Достаточно? – Лицо египтянина дрогнуло. Он явно тревожился, но изо всех сил старался не выдать своих чувств.

Сен-Жермен проглядел написанное.

– Первый документ предписывает в случае моей высылки, казни, ареста по обвинению в политических преступлениях или исчезновения более чем на шестьдесят дней освободить всех принадлежащих мне рабов без каких-либо условий и наделить каждого из освобожденных участком земли в одном из моих поместий. Это не очень обрадует прислугу и звероводов, но они смогут сдать участки в аренду и, по крайней мере, хоть как-то кормиться, пока не найдут себе нанимателей.- Он поднялся и приложил к пергаменту маленькую аметистовую печатку.- Чтобы мое волеизъявление не показалось кому-то поддельным, я попрошу двух-трех гостей засвидетельствовать его. Знаю, что Корбулон согласится. Если подпишут еще двое, любой суд будет удовлетворен.

– Неужели до этого может дойти? – спросил Аумтехотеп, изучая спокойное лицо Сен-Жермена.

– Надеюсь, что нет. Но чего не бывает.- Он приложил печатку к другому пергаменту и отошел от стола.- Второй документ касается тебя, Кошрода и Тиштри. Вам оставляются более солидные средства к существованию вне пределов Римской империи в том случае, если она всерьез на меня ополчится. Они теперь – кровь от моей крови. А ты… сколько лет ты уже со мной, старый друг? – Египтянин пожал плечами и промолчал.- В свое время к нам примкнет и Оливия Клеменс.- В темных глазах мелькнула обеспокоенность.- Она в огромной опасности. Юст Силий сживет ее со свету, если прознает что-то о нас.

– Опасность грозит и тебе,- осторожно вымолвил раб.- Есть ли резон с ней встречаться?

Сен-Жермен поднял брови.

– Не ты ли упрекал меня в том, что я слишком замкнулся в себе? Я стал открываться, и что же< Ты

остерегаешь меня от того, за что сам же и ратовал. Как прикажешь тебя понимать? – в его голосе проскользнули веселые нотки.

Ответ египтянина был серьезен.

– Да, я приветствую то, что происходит с тобой.

Ты походишь на человека, выздоравливающего после долгой болезни. И все же эта привязанность идет рука об руку с риском. Для тебя, для нее и, возможно, для нас всех.

– Стоп,- прервал его Сен-Жермен.- Не всегда осторожность права Риск подчас бывает необходимым. Не мне тебе говорить, что за все в этой жизни надо платить.

Он сам толком не знал, надо или не надо. Аумтехотеп был прав в одном: в нем действительно что-то менялось. Но эта перемена не походила на поверхностное волнение водной глади, вызываемое свежим или даже штормовым ветерком. Оливия тянула его к себе с той силой, с какой луна вздымает океанские толщи. Он не мог противиться этому притяжению и уже дважды после последней их встречи пытался подобраться к дому Корнелия Юста Силия, правда безрезультатно. Несколько раз ему удавалось подстеречь Оливию в городе, но та незаметными жестами отсылала его прочь.

– Господин? – произнес Аумтехотеп. Сен-Жермен усилием воли выбросил из головы

лишние мысли.

– Вернемся к обеду.- Он пошел к двери.- Итак, что там у нас? Утки в меду? Прикажи подать их с финиками и рублеными грибами.

Письмо Корнелия Юста Силия к Сервию Сульпицию Гальбе, посланное в Толедо, но доставленное в конце концов в Таррагону.

«Приветствую тебя, досточтимый!В римском обществе, заполоненном ненавистью и страхом, лишь немногие подобны тебе и уж совсем, мало тех, что способны действовать с твоей осмотрительностью. Это говорю я – видевший крах семейства моей жены, в полной мере поплатившегося за недомыслие, толкнувшее Клеменсов на связь с недалекими честолюбцами. Ты, безусловно, знаешь, что Максим Тарквиний Клсменс был изобличен в попытке затеять государственный переворот, так же как и его сыновья Понтий Виргинии, Фортунат Дру-зилл, Кассий Саулт и Мартин Аиций. Все мои тщания как-то облегчить их участь не принесли результатов. Трое упорствовали, отрицая виновность и указывали лишь на двоих, но этому, естественно, никто не поверил. Можно приветствовать героизм этих людей, но уж никак не здравость поступков. Клеменсы утверждали, что их сгубило предательство. Жалкое и древнее как мир оправдание собственного плачевного безрассудства.

Меня информировали, что твои легионы полны решимости провозгласить тебя императором. Поскольку Нерон все еще собирается в Грецию, многие горячие головы полагают, что это путешествие, если оно все-таки состоится, откроет тебе возможность для похода на Рим. Однако человек твоей мудрости, доживший на государственной службе до благородных седин, должен бы понимать, что Римом правят не дураки и что отъезд императора всего лишь приманка для мыши. Призови на помощь свой опыт, он подскажет тебе, что лучше дождаться более благоприятного стечения обстоятельств. Нерон самодурствует, он может зайти за черту, и тогда сенат будет вынужден внять голосу разума. К кому же еще мы обратимся, как не к тебе? Подумай об этом. Не позволяй своим нетерпеливым привержениям вовлечь себя в безнадежную авантюру. Рим воодушевлен, он надеется на реформы, тут многие стоят за Нерона, который, несмотря на все свои выходки, обеспечил империи мир и стабильность, что укрепляет его популярность и власть.

Сейчас разумно одно: терпеливое наблюдение. Опрометчивость гибельна, что и подтверждает участь родственников моей дражайшей жены. А ведь оснований для их ареста имелось куда как немного. Я думаю, Тигеллин с большим аппетитом поглядывает на тебя. Не дай же ему насытиться твоей кровью.

Надеюсь, ты известишь меня о своих планах, когда наступит решительный час. Будь уверен в моей готовности послужить Римской империи.

Собственноручно

Корнелий Юст Силий.

24 октября 818 года со дня основания Рима».

Со стороны врат жизни Сен-Жермен мог беспрепятственно наблюдать, как Большой цирк заполняется зрителями. Более семидесяти пяти тысяч римлян явились полюбоваться играми, устраиваемыми Нероном перед путешествием в Грецию.

Рабы уже соорудили из просмоленных корабельных балок огромный лоток, по которому вот-вот должна была хлынуть вода, чтобы превратить арену в гигантский бассейн, глубиной в два человеческих роста