— Я выследил Кайзера, он недавно прошел в ваш дом. Сиди те! Я вам не позволю больше стрелять. Имейте в виду, я ничего не боюсь и ни перед чем не остановлюсь. Кайзер должен признаться в убийстве Брауна. Я не позволю, слышите! — не позволю, чтобы хоть капля подозрения падала на невинных.

Гуго, не опуская пистолета, подошел к столу, придвинул телефон, набрал номер полицейского управления. В трубку ответили.

— Сейчас с вами будет говорить господин Нибиш, — и пере дал трубку. — Смотри, хозяин, если скажешь про меня хоть слово, это будет твое последнее слово, а на воскресение из мертвых ты не надейся: не для таких придумано это средство…

Нибиш подул в трубку, посмотрел на телевизор — Браун продолжал говорить, — перевел взгляд на пистолет в руке Гуго, долго прокашливался.

— Да, да, я… — сказал он наконец. — Пришлите ко мне на ряд полиции. Кайзер, которого вы давно разыскиваете… да, да, тот самый, нашел во дворе моего дома укромное местечко и скрывается. Никто не замечал, а сегодня выследили… Буду благодарен… Да, смотрю и не знаю, верить или не верить. На телевизионный трюк не похоже. Да, поживем — увидим. — Минуту он молчал, слушая раболепные словоизлияния дежурного полицейского, осчастливленного разговором с миллионером. Потом положил трубку и взглянул на Гуго…

Но Гуго уже не было. Нибиш оглянулся назад, встал. Рука сама потянулась к трубке, но он одумался: «Может быть, стоит за портьерой?»

Он не закричал, не вызвал секретаря и швейцара, не звонил больше по телефону, решив, что не стоит рисковать собственной жизнью из-за Кайзера, которому, по правде говоря, давно пора на тот свет.

Постепенно успокоившись, Нибиш стал смотреть на экран телевизора.

…Есть редкие люди, они научились побеждать смерть, возвращать жизнь умершим, даже рискуя собой, — в этом нет сверхъестественного. Но есть люди — их тоже немного, — готовые убить миллионы людей. А во имя чего? Ведь самое дорогое и прекрасное на земле — жизнь.

Себастьян Доминак сидел один в своем кабинете и слушал Брауна. Вдоль стен на стеллажах высились книги, обступая его со всех сторон, — некоторые тускло блестели золотым тиснением на корешках. Тут были книги, написанные им, книги, написанные о нем, книги научные, книги святые… В каждой из них утверждалось, что человек-индивидуум не волен делать то, что ему не предопределено. Жизнь его, бытие его ограничено судьбой. Новое — противоестественно, старое — священно. Живущие дольше положенного человеку срока — самые благочестивые, к ним должно быть приковано внимание ученых — в пределах дозволенного объяснять жизнь, а что за этими пределами, то относить на счет всевышнего…

И вот рухнуло все. Больной Доминак все же нашел силы выбраться из спальни, прийти в кабинет, включить телевизор, сесть против него в кресло, смотреть и слушать.

Не верить словам Брауна он не мог. В душе он признавал, что достижение Галактионова огромно и в нем ничего нет противоестественного — это результат человеческой мысли. А вера была иной. Кто ее представлял? Рабелиус. Больше он никого не знал. И вот что сказал о Рабелиусе Браун…

Книги, казалось, сыпались с полок и били его по голове. А может, это с такой болью пульсирует кровь? Он сжал ладонями виски и почувствовал, как холодны руки. Сердце то замирало, то надрывалось в биении.

— Мне нет смысла говорить неправду, — продолжал Браун, с трудом произнося каждое слово. — Все сказанное мною — правда, как правда и то, что я скоро умру. На этот раз бескровно. И даже профессор Галактионов тут не в силах помочь…

Доминаку стало невыносимо тяжело. Он попытался встать, чтобы принять лекарство, но одеревенели руки и ноги; пытался крикнуть, позвать кого-нибудь, но только хрип вырвался изо рта.

А мозг еще жил, глаза служили ему, и слух воспринимал каждое слово.

Браун то шептал что-то невнятное, то выкрикивал: «Жить, жить». Он попытался приподняться с откидной спинки легкого, из гнутого дерева, кресла, но это ему не удалось. Он сорвал фуражку, сдвинул на лицо бинты и стал совсем неузнаваем.

Затем ворвались люди в военной форме, с искаженными лица ми, размахивающие оружием, и экран погас.

Рука Доминака сползла с кресла и, упав, коснулась ковра; голова опустилась, подбородок уперся в грудь.

В эту ночь на полигоне никто не спал, даже охранники, свободные от наряда.

В палатке сержанта стоял маленький телевизор. Выступление капитана Брауна касалось каждого из взвода охраны. Офицер, которому во время испытательного взрыва будет подчинена вся охрана, отказался выполнять преступный приказ.

«…Оружие этого рода смертельно поразило бы и меня и взвод наших солдат, специально отобранных для охраны лагеря смертников».

«Специально отобранных…». Да, их отобрали из каждой части по одному. И не лучших, по понятию командования. Большинство, как и солдат Карди, были на подозрении, эти считались ненадежными; они с нескрываемым презрением говорили о военной форме, как о шкуре, которая превращает человека в зверя и болвана. Лучше носить рабочую робу, чем военный мундир.

Сержант Айган смертельно ненавидел полковника — командира части. Чтобы выслужиться, он выполнял все приказания, а они, как правило, не имели никакого отношения к военной службе. Сержант занимался спекуляцией и деньги отдавал полковнику, это бы еще не такое позорное нарушение воинской дисциплины. По поручению командира части сержант принялся создавать тайный публичный дом, вербуя туда несовершеннолетних. В этот дом попала внебрачная дочь одного офицера, которую он очень любил. Когда полковник узнал об этом, то сразу же прикрыл тайное заведение. К тому времени попался на спекуляции и сержант. Он признался, что делал это не для себя. Полковнику пришлось туго, его перебросили с понижением в другую часть. Но перед отъездом он постарался отделаться от сержанта навсегда, чтобы не всплыла скверная история с публичным домом — это могло обернуться очень плохо.