– Рождество Христово настало, и сейчас мы предадимся веселью, – торжественно провозгласил мой отец. – Времена, когда мы влачили свои дни в страхе, остались в прошлом.

Слуги внесли огромное блюдо, на котором красовалась жареная голова кабана. За ней последовали жаренные на вертелах бараны. Вокруг себя я видел лишь счастливые и довольные лица. Веселились все – мужчины, женщины в нарядных платьях, дети, которым не сиделось за столом. Многие из них уже соскочили с деревянных скамей и пустились в пляс. Пример оказался настолько заразительным, что вскоре все пирующие позабыли об угощении, образовали огромный круг и принялись отплясывать старинный народный танец.

– Ты не обманул наших ожиданий, Эшлер, – произнес отец. – Благодаря тебе Спаситель вновь снизошел к нам. Храни тебя Господь, сын мой.

Я сидел за столом в каком-то блаженном оцепенении, наблюдая за танцующими. В голове грохотали барабанные раскаты. Я наблюдал за волынщиками, в который уже раз поражаясь их искусству, ибо они плясали вместе со всеми, но при этом ни на минуту не прекращали играть, что требовало немалой ловкости. Я видел, как большой круг танцующих разбился на несколько маленьких. Запах пищи был таким густым, что голова у меня начала кружиться еще сильнее. Огонь в очаге горел так ярко, что на него было больно смотреть.

Я опустил веки и откинул голову на спинку кресла. Не знаю, сколько времени я просидел так, прислушиваясь к доносившемуся со всех сторон смеху, к музыке и пению празднующих великое событие людей. Кто-то протянул мне кубок с вином, и я осушил его одним залпом. Кто-то положил кусок мяса на мою тарелку, и я съел его. Ведь в эту рождественскую ночь, ночь величайшего праздника, я мог на время позабыть заветы святого Франциска и есть все, что пожелаю.

А потом, хотя глаза мои по-прежнему оставались закрытыми, я вдруг явственно ощутил, что атмосфера в зале изменилась. Поначалу я решил, что пирующие немного утомились и это лишь временное затишье. Но нет, в голосах барабанов теперь явственно слышалась угроза, а песни волынок вдруг исполнились печали.

Я открыл глаза. Люди, совсем недавно предававшиеся веселью, теперь погрузились в молчание. Возможно, подобно мне, они были заворожены музыкой. Я сам не мог понять, в чем причина подобного воздействия, но чувствовал: стоит мне попытаться встать – и я едва ли удержусь на ногах. Теперь я отчетливо разглядел музыкантов. На лицах барабанщиков застыло сосредоточенное выражение, багровые от выпитого вина лица волынщиков казались грустными, даже угрюмыми.

И музыка, которую они извлекали из своих инструментов, отнюдь не походила на праздничные рождественские мелодии. В ней слышался отзвук неутоленных желаний, темных, пугающих, почти безумных. Я попытался отбросить наваждение и подняться, но музыка была сильнее меня. Музыканты позабыли о мелодии, и лишь одна тема, настойчиво повторяясь вновь и вновь, властно проникала в сознание и целиком подчиняла себе души.

А потом я ощутил знакомый волнующий аромат. А-а-а, так всему виной моя сестра, решил я про себя. Никто, кроме меня, не знал, что распространяемый ею запах разжигает в душе смутный огонь вожделения.

Но тут все, кто был в огромном зале, казалось, одновременно тяжко вздохнули. Некоторые в испуге прижались к стенам, другие отворачивались и закрывали лица ладонями.

– Что случилось? – громко спросил я.

Отец мой замер, вперившись взглядом в пространство, и, судя по всему, не слышал моих слов. То же самое происходило с моей сестрой Эмалет, со всеми нашими родичами и прочими гостями. Барабаны гремели все громче и назойливее. Волынки стонали и жаловались.

Запах становился все более явственным. Я делал отчаянные усилия, чтобы удержаться на ногах. И тут в зал вошли люди, облаченные в черно-белые одежды. Их было немного – всего лишь несколько человек.

Я знал, кто носит подобные строгие костюмы. Знал, кто питает пристрастие к глухим сюртукам и жестким белым воротничкам. В наш замок проникли пуритане. Как видно, они явились, дабы объявить нам войну.

Они шли сплоченной группой, едва не касаясь друг друга плечами, словно что-то – или кого-то – скрывали между собой.

Судя по отрешенным лицам волынщиков и барабанщиков, они тоже находились в плену у собственной музыки.

Мне хотелось крикнуть: «Протестанты идут!» Но язык словно присох к нёбу.

Наконец люди в черном разомкнули свой тесный круг. Оказалось, что в центре его стоит крошечная женщина с огромным горбом на согбенной едва ли не пополам спине. Огромный рот женщины был растянут в улыбке, глаза зловеще сверкали.

– Талтос, Талтос, Талтос! – пронзительно завизжала она и устремилась ко мне.

И только тогда до меня дошло, что возбуждающий аромат исходил от нее, а вовсе не от сестры! Эмалет попыталась броситься ко мне, но отец схватил ее и заставил опуститься на колени. Она пыталась вырваться, но он крепко держал ее за плечо, не давая подняться.

А передо мной стояла представительница маленького народа и пожирала меня взглядом, исполненным похоти.

– Мы с тобой породим гигантов, мой брат, мой прекрасный и высокий супруг! – истошно заверещала она и раскрыла объятия.