– Я не задел его, – сказал он, – в этом я абсолютно уверен. Наверное, при взрыве в него отлетел обломок.

Он выпрямился. Голос его был спокоен и тверд. И я начала понимать Луэллу Шримп.

– Оставайтесь здесь, Дороти, я пойду звонить.

Он быстрыми шагами направился к видневшимся вдалеке темным силуэтам домов. Я осталась на шоссе наедине с незнакомцем, который, быть может, умирал. Внезапно он открыл глаза, посмотрел на меня и улыбнулся.

– Дороти, вы в своем уме?

На подобные вопросы мне всегда было трудно отвечать. А сейчас тем более: спрашивал-то Пол. В темно-синем блайзере он выглядел так элегантно! И смотрел на меня так сурово. Разговор происходил на террасе моего дома. Я была одета как садовник: старые полотняные брюки, выгоревшая рубашка в цветочек, голова перехвачена косынкой. Возней с клумбами и кустами я в жизни не занималась, один лишь вид садовых ножниц приводит меня в ужас, но я обожаю переодевания. Поэтому каждую субботу облачаюсь в старье, как все мои соседи. Но вместо того, чтобы исступленно стричь лужайки или усмирять мятежный бурьян, я поудобнее устраиваюсь на террасе с большим стаканом виски и книгой. Пол приехал ближе к вечеру и застал меня за этим занятием. Я чувствовала себя виноватой и неопрятной – в равной степени то и другое.

– Вы знаете, что весь город судачит о вашей причуде?

– Весь город, весь город… – повторила я отчасти польщенно и в то же время скромно.

– Ради всего святого, что делает у вас этот мальчик?

– Как что? Выздоравливает, приходит в себя после того случая. Вы же знаете, Пол, у него с ногой серьезно. А в кармане ни гроша, семьи нет, вообще ничего нет.

Пол тяжело вздохнул:

– Вот это меня и беспокоит, моя дорогая. Ну и, конечно, то, что ваш молодчик был накачан ЛСД, когда кинулся мне под колеса. Так сказали в больнице.

– Но, Пол, он ведь все уже объяснил. В дурмане он принял нас не за машину, ему почудилось…

Пол побагровел:

– Плевать я хотел, что ему чудилось. Он же ненормальный, проходимец какой-то. Едва нас не угробил, а вы берете его под крыло, он спокойно себе живет у вас в гостевой комнате, вы его кормите. А если в один прекрасный день ему помстится, что вы курица, и он вас прирежет? Или смоется с вашими драгоценностями?

Я возразила:

– Послушайте, Пол! Меня еще никогда не принимали за курицу. А что до моих побрякушек, то они не бог весть какое богатство. В конце концов, не могла же я бросить его на улице в таком состоянии!

– Но вы могли оставить его в больнице.

– Ему там не нравилось, и я его понимаю.

Пол не нашелся что ответить и молча уселся в плетеное кресло напротив меня. Машинально он взял мой стакан с виски и отпил половину. Я была уже на взводе, но промолчала. Похоже, он тоже еле сдерживался. Он странно на меня посмотрел:

– Вы занимаетесь садом?

Я несколько раз утвердительно кивнула головой. Забавно все-таки, некоторые мужчины буквально вынуждают их обманывать. Но ведь совершенно невозможно рассказать Полу о моих невинных субботних развлечениях. Тогда бы уж он точно посчитал, что я свихнулась. Я и то начинала задаваться вопросом, а не прав ли он.

– Что-то незаметно, – продолжил он, окинув сад критическим взглядом.

Несчастный клочок земли, именуемый моим садом, и впрямь скорее смахивает на джунгли. Тем не менее я с оскорбленным видом пожала плечами:

– Я делаю что могу.

– А что это у вас в волосах?

Я провела по волосам рукой и выгребла из них два или три маленьких белых деревянных завитка, тонких, как бумага.

– Стружки, – удивленно произнесла я.

– Вижу, что стружки, – желчно отозвался Пол. – Тут ими все усыпано. Вы что, помимо садоводства, еще и столярным делом увлекаетесь?

В этот миг еще одна стружка слетела с неба и опустилась ему на голову. Я посмотрела вверх.

– А, поняла. Это Льюис. Ему скучно лежать, и он вырезает из дерева.

– А стружки запросто отправляет в окно? Восхитительно.

Я начинала дергаться. Ну да, возможно, я сделала неправильно, забрав Льюиса из больницы к себе. Но это ведь милосердно, это ненадолго, и поступила я так без задней мысли. И вообще Пол не имеет на меня никаких прав. Я набралась смелости ему про это напомнить. Он возразил, что имеет те же права, что и всякий разумный мужчина в отношении неразумной женщины: мужчина не должен ей позволять делать глупости, обязан опекать ее, и так далее и тому подобное.

В конце концов мы разругались. Взбешенный, он уехал, а я осталась без сил в своем кресле перед стаканом успевшего согреться скотча. Было около шести вечера. Тени на заросшей бурьяном лужайке делались все длиннее. Вечерок обещал выдаться скучным – поссорившись с Полом, я не поехала в гости, куда нас приглашали вместе. Из развлечений оставался телевизор, ничего, кроме скуки, у меня обычно не вызывающий, да пара слов, которые пробормочет Льюис, когда я принесу ему ужин.

Никогда еще не встречала столь молчаливого существа. Только раз он выдавил из себя нечто членораздельное – когда захотел выписаться из больницы на третий день после аварии. Мое гостеприимство он принял как нечто само собой разумеющееся. В тот день у меня было прекрасное настроение, пожалуй, даже слишком прекрасное. Один из редких, слава богу, моментов, когда кажется, что все люди на свете – твои братья и дети одновременно и ты должен заботиться о них.