Девять задранных «волками» овец лежали рядком недалеко от бухгалтера. Он с тоской смотрел то на них, то себе под ноги и никак не мог приплюсовать к ста девяти задранную девятку. Лейтенант помог ему:

— Сто восемнадцать! У вас числится сто две. Минусуем. С волками получается поровну… Не многовато? И на волков не спишешь теперь. Вот жадность!

Лейтенант убрал блокнот с записями, кивнул на задранных овец зоотехнику:

— Не пропадать добру — занимайтесь. А вы, — лейтенант повернулся к бухгалтеру, — в нашу, в нашу, пожалуйста, машину!

Чапа, Чапа! Не наделай ты переполоха в овчарне и не устрой резни, и овцы были бы целы и бухгалтер с зоотехником сыты. Сколько бы ночей могли Одноглазый и Мальчик кормить стаю, пока бы не приблизились к цифре главбуха. Жадность тебя, Чапа, сгубит! Нельзя так — ни себе, ни людям…

Почти месяц просидели в засаде местные охотники. Волки больше не приходили.

Легкая и добычливая охота в овчарне во многом повлияла на дальнейшую судьбу стаи. Домашний скот, оказывается, добывать легче, и стая почти целиком переключилась на такую охоту. Легче-то легче, но с человеком шутки плохи. Уже в двух областях, где гуляла стая, все чаще собирались заседать охотники и составлять планы уничтожения волков.

В той и другой областях умели хорошо считать. На совещаниях приводились цифры нанесенного волками ущерба. Может быть, они и преувеличивались, а может, для кого-то стало удобным списывать на волков потери, но цифры по областям грозили все сильнее и настоящим волкам, и стае, которую водил за собой Бим.

Бим понимал, что спасение стаи в больших переходах. Поразбойничав в одном месте, через сутки стая могла появиться в другом, за сотню километров, где о волках и слыхать не слыхивали.

На совещаниях охотники обращались к президиуму и много говорили о трудностях волчьей охоты. Не было вездеходов «Буранов». На следующих собраниях говорилось уже о запасных частях к «Буранам», о ремнях, без которых «Буран» не едет. Охота на волков дедовским способом — с многодневными слежками, засадой, долгим единоборством человека и зверя, нынешних охотников не устраивала, они требовали специального снаряжения, технику вплоть до самолетов и вертолетов.

Волки волками, а собаки, выращенные человеком и одичавшие, похлеще любого волка. Собака знает о человеке все…

Стаю искали. Все чаще на пути ее стали попадаться взведенные волчьи капканы и выбрасывалась отрава. Стая понимала людей, знала, как обойти скотный двор, где ей устраивали засаду. Люди сторожили волков, а стая появлялась в местах, где совсем не ждали ее.

Бим не знал, что, когда отдыхает стая, Хромой, Сын волка и Чапа устраивают свою самостоятельную охоту.

Пришла грибная пора. Приходилось выбирать для отдыха непроходимую чащу, захламленный лес, где грибы не растут. Не случайно и кабаны с лосями подались в болота. Грибники-то и стали предметом охоты Чапы.

Женщины отдыхали на вырубке, перебирали грибы. На газетах, расстеленных на траве, лежала нехитрая снедь, вкусно пахла. Сын волка уловил знакомый запах и испуганно попятился от вырубки, вспомнил, как с трудом вырвался из рук грибника. Чапа наблюдала за женщинами, и шерсть на ее загривке щетинилась, с жаркого языка капнула на траву слюна.

Она заставила Сына волка вернуться к ней, страшно ощерилась и ринулась на женщин. Сын волка следовал за матерью.

Чапа шла смело. Если бы кто из женщин схватил сейчас палку, поднял над головой грибной нож, приготовился бы к защите, смелости ее бы пришел конец. Женский переполох, крик, визг прибавили не только смелости. Она почувствовала силу, власть над человеком.

И Чапе, и Сыну волка приготовленная на траве снедь грибников очень понравилась. Чапа помнила, как надо вылизать острую консервную банку и не обрезать язык. Сын волка этой науки не знал, укололся и сразу отстал от банки. Сыр и хлеб ему понравились больше.

Почерк матери — до смерти напугать человека — Сын волка усвоил быстро. Он теперь смело выходил и на грибников-одиночек, и на целые группы их, лишь бы не было среди них мужчин. Чапа одного грибника, как и Сын волка, запомнила хорошо. Царапина от ножа у нее до сих пор не зарастала шерстью.

Хромой очень походил на настоящего волка. Когда он скалился и поднимал шерсть, не по себе делалось даже Чапе. Рык его заставлял вздрагивать Сына волка. Благодаря этим качеством он и приглянулся Чапе.

Троица зажила сытно, промышляя теперь на дорогах, ведущих из сельского магазина. Редко кто из старух и детей убегали от них, не бросив на дорогу рюкзак или сумку. Хромой, хотя и свиреп с вида, никогда людей не кусал, не гонял их по лесу. Чапа иногда входила в азарт, гналась за своей жертвой — ей нравилось ощущать свою власть над людьми.

Чапа и погубила Хромого. Охотились близко от деревни. Пожилая женщина давно бросила сумку с хлебом, с криком убегала от Чапы. Чапа переусердствовала. Женщина бежала быстро, молила о помощи. Приближалась деревня, но Чапа увлеклась, не заметила этого, не отставала.

У самой деревни женщина вдруг перестала кричать, споткнулась и упала на дорогу. Никогда еще Чапа не кусала людей, а тут, наткнувшись на женщину, лязгнула зубами и ощутила на них липкий кусок легкого платья. Как тогда, в овчарне, Чапа озверела от крови и ненависти. Впервые в полной ее власти оказался человек, и ненависть взяла верх…