Осень принесла Биму большие жизненные перемены. Лагерь почти опустел, хозяин Бима с несколькими солдатами свертывал последние палатки, все готовились к отъезду. Бим сделался почти взрослым, густая шерсть надежно укрывала от холодов, а они в эту осень пришли рано. Как-то хозяин сжалился над Бимом, на ночь спустил с цепи. Утром Бим пришел к дому, и хозяин долго подзывал его к себе. Бим не торопился выполнять команду, радовался свободе, лаял на хозяина, звал поиграть. Хозяин бегал за ним с ошейником и сердился все больше. Бим, наконец, понял — не до игры с ним, подошел виновато. Когда карабин на кольце ошейника щелкнул, Николай Васильевич пнул сапогом Бима, схватил подвернувшуюся под руку палку, стал избивать пса.

От обиды Бим не чувствовал боли. Кто-то другой, не хозяин, замахнись на него палкой, — он бы сумел показать зубы, постоял за себя. Бил хозяин. Может, и не любил его Бим, но преданность свою отдавал ему, огрызнуться, броситься на него он не мог. С каждым ударом палки Бим плотнее прижимался к земле, не скулил, не просил пощады. И страха он не успел ощутить, потому что били его первый раз.

Полдня Бим пролежал у будки, уткнув морду в лапы, не пошевелился ни разу. Он не пошевелился и когда услышал шаги. Кто-то приближался к нему, на слух определил — не хозяин. Мягкий добрый голос заставил поднять голову:

— Обиделся? Обиделся, да? Так-то дураков учат!

Бим узнал хозяина Чапы, привстал. Видеть ему сейчас никого не хотелось.

— А ты, парень, не скалься! Ваш-то брат меня за своего считает. Видел я, как на тебе силу пробовали. И у нас всякие есть. Тебе вот не повезло — парень ты вроде умный, а такому достался. Не рычи, говорю!

Дед подошел вплотную к Биму, разговаривал с ним, оглядываясь по сторонам:

— Палкой-то не ласкают! Твоему-то сказал про это, так выругал меня. Я ведь не обидлив. Обидлив всегда завидлив! Своему не говори, чего сделаю!

Дед еще раз оглянулся, потрепал холку Бима и расстегнул ему ошейник:

— Вот так-то! Ишь, ты. Не продам, говорит, патрон, видишь ли, не пожалею. Себя жалей. Молоко на губах вытри, потом и ругай стариков. Беги, парень, беги!

Не Бим, сто пятьдесят рублей пропало у Николая Васильевича. Завтра в лагере останется зимовать один сторож, завтра приедет покупатель… «Неужели украли? Украли, так с ошейником бы! Сам расстегнулся? Не-ет! Не сам!»

Рядом со своими следами на жиденькой пороше можно было разобрать следы от подшитых валенок. «Он… Старый черт! Двух-то псов ему для чего? Зря вот с ним поругался утром. Надо идти…

Николай Васильевич быстро шагал к сторожке, готовил деду слова: «Ты у меня заежишься — заежишься сейчас! Пенсии-то не хватит…»

У помойки за караульным помещением Николай Васильевич увидел вдруг Бима, и злость к старику поутихла. «Неужели сам отстегнулся? А подшитые валенки?» Думать об этом было не время.

— Бим! Ко мне! — Николай Васильевич пожалел, что не прихватил поводка, сам заспешил к собаке. — Ко мне, говорю!

Бим мог, конечно, простить. Он даже обрадовался — не одинок он, нужен хозяину. То, что произошло утром, просто дурной сон.

— Ко мне! — хозяин звал Бима, а сам шел к нему, словно не он, а собака отдавала эту команду.

Оставалось несколько шагов, Бим совсем близко подпустил хозяина, отскочил от вытянутой руки прочь.

— Лежать!

Бим не вспоминал зла, но выполнить команду не мог. Властный голос хозяина воспринимался им как удар палки.

— Кому говорю! — вытянутая рука снова целилась на загривок, шаги хозяина сделались покороче, голос вдруг подобрел: — Не бойся, дурачок! Не трону!

«Не укусил бы, — подумал Николай Васильевич, — смотрит-то на меня как. Кто его знает…»

Вот так же, с протянутой рукой, утром подходил к Биму хозяин сторожки.

— Иди ко мне, Бим! Би-имушка! — Николай Васильевич остановился. Расстояние протянутой руки и еще столько же отделяло его от Бима. Руку он на всякий случай убрал, легонечко постучал себя по колену. — По-хорошему прошу, Бим. Ко мне!

«Чего это с псом? Глаза-то как меня сверлят! Не взбесился? Может, боится? Жаль, в руке палки нет. Лучше бы друг друга поняли».

Бим смотрел на хозяина. Властный, потом просительный, снова властный голос путал его собачьи мысли. Как бы он хотел подчиниться этому властному голосу — справедливому, доброму. Ни справедливости, ни доброты он не чувствовал сейчас в близком для себя человеке.

«Как же его поймать-то? Завтра покупатель… Полторы-то не валяются на дороге. А ведь укусит. Укусит, гад!»

Укусят или не укусят полторы сотни рублей — эта мысль полностью владела Николаем Васильевичем. Если бы у него сейчас был в руках пистолет, он бы не пожалел этих денег.

Бим слегка показал зубы, холодные глаза его жестко смотрели на хозяина.

«Укусит!» — вдруг обожгло Николая Васильевича. Он даже почувствовал острую боль, съежился, жалея себя.

Бим замер, чего-то ждал. Николай Васильевич поуспокоился, осторожно сплюнул поднакопившуюся слюну под ноги, тихонечко отшагнул назад, потом еще и еще.