Шрифт:
– Тысячи! – восторженно перебила Вера.
– Десятки тысяч русской молодёжи не на пруде Таврического сада, а где-нибудь…
– На Ледовитом океане, – подсказала Вера.
– Пускай!.. На Белом море, на Финском заливе!.. Оркестры… Тысячи музыкантов и радостный народ, без различия званий и состояний…
– Ни званий, ни состояний тогда и не будет!..
– Конечно, не будет… Радостный народ, сбросив с себя бремя труда, вольный…
– Когда?.. Когда же это будет?..
– Когда будет править не один человек, как стеною окружённый знатью, но весь народ… Когда будет народоправство!..
– Когда?.. Скажите, Николай Евгеньевич, когда это может быть?
– После революции.
Их обгонял, громыхая коньками, Афанасий. Он отыскал их, и теперь, проносясь мимо, схватил Суханова за рукав шинели так, что тот чуть не упал, и крикнул молодецким, разбойничьим окриком:
– Флот, идём водку пить!.. Вр-р-ремя!.. – И помчался дальше.
– Николай Евгеньевич, я пойду домой. Проводите меня. Я боюсь Афанасия. Он мне противен, И потом, мне так хочется ещё и ещё говорить с вами о том, что будет, когда настанет прекрасное время революции. Ждите меня у выхода на Шпалерную, я пойду скажу графине, что иду домой.
IX
Они шли по тихой и пустынной Захарьевской. Сзади остались красота заиндевевшего сада, звуки труб и молодцеватые окрики Афанасия. Они шли медленно, опустив головы. жёлтый песок хрустел на панелях под их ногами. Позванивали коньки на ремнях в руках.
– Скажите, Николай Евгеньевич, почему-нибудь да уходят от нас, из нашего кружка такие люди, как князья Кропоткины, оба брата, как граф Лев Николаевич Толстой, яснополянский философ, как опустившийся, но почему-то милый князь Болотнев?.. Значит, им душно, как и мне. Почему-нибудь ушла, и с таким скандалом, Соня Перовская.
– Вы знали Софью Львовну?..
– Я была девочкой… Двенадцати – пятнадцати лет, когда Соня уже выезжала в свет… Я видела её на тех вечерах, куда и детей приглашали, Она очень недолго выезжала. Потом исчезла с нашего горизонта. Я слышала, что она ушла из дому. Будто отец отказался от неё и только мать тайно с нею виделась. Но подробно я ничего про неё не знаю.
– Она пошла служить народу.
– Что это значит?.. Как служить? Я не понимаю. Объясните.
– Она помогает страждущим, обиженным, невинно наказанным. Она учит народ грамоте.
– Как же она это делает?
– Она собирает среди знакомых посылки для тюремных узников и носит их в места заключений. Она – Перовская – её имя все знают… По отцу, по дяде… Она проникала в самые глухие казематы Петропавловской крепости и передавала одиночно заключённым табак и книги. Потом она поехала в деревню. Жила в избе, как простая крестьянка, учила детишек грамоте, работала фельдшерицей. Прививала оспу детям…
Вера вздохнула.
– Как это хорошо, – тихо сказала она. – Продолжайте. Это так интересно.
– Вы знаете – Перовская способна на героические подвиги. Вот теперь, совсем недавно, она узнала, что жандармы повезут кого-то в ссылку. Она решила освободить несчастного и дать ему возможность бежать за границу Она собрала деньги, подготовила трёх сочувствующих ей молодых людей помочь. Один из её товарищей переоделся в офицерскую форму. Они взяли телегу и поехали по тому тракту, по которому должны были везти арестанта. Когда увидели они бричку с жандармами, выскочили из телеги, и тот, кто был одет офицером, стал поперёк дороги и крикнул: «Стой!» Ямщик остановил тройку. «Куда едешь?.. Кого везёшь?» Жандарм взял под козырёк и ответил: «Еду с арестантом по приказанию начальства в Новосибирск». Тут другой товарищ выстрелил в жандарма, но промахнулся. «Что это?.. Что тут такое!» – растерянно крикнул жандарм. В него выстрелили ещё раз, и он свалился внутрь брички. Тройка помчалась.
– Боже мой… Значит, они не освободили арестанта?..
– Нет… Не удалось… Но как была взбешена, как бранилась тогда Софья Львовна! Она кричала: «Позорная и постыдная неудача для революции!.. Давать промах, стреляя в двух шагах!.. Я не промахнулась бы!.. Шляпы, а не мужчины!.. Надо гнаться дальше, а они попрятались в кусты… Бежали!.. Проворонили!.. Сколько товарищеских денег потратили зря!..» Мне говорили – она была страшна в эти минуты гнева.
– Да-а…
– Перовскую арестовали. Она попала в процесс 193-х, была судима и оправдана… Дед – министр народного просвещения, отец был петербургским генерал-губернатором, дядя покорял и обустраивал Среднюю Азию.
– Я знаю… Я слышала это…
– Как было осудить её? С нею считались… Она вошла в кружок Чайковского [141] , стала вести пропаганду среди рабочих, попалась, была арестована, но обманула полицию и бежала.
– Да… Это я понимаю. Она работает! А мы?.. Танцуем!.. Мечтаем выйти замуж, на коньках катаемся!.. Сплетничаем… Где же Соня теперь?..
– Под большим секретом. Ну да вы сами понимаете. Она здесь!..
– Как?.. В Петербурге?..
– Да. Она живёт под именем Марины Семёновны Сухоруковой.
141
Чайковский Николай Васильевич (1850 – 1926) – революционер-народник. Организатор кружка «чайковцев». С 1874 по 1906 г. – в эмиграции. В 1904 – 1910 гг. – эсер, с февраля 1917 г. – трудовик. После Октябрьской революции – последовательный враг советской власти.