День ещё не начался, но авангард уже выступил. Съехав на обочину, Иосиф Владимирович провожал колонну. Полки шли побатальонно, поротно. Играли трубы, били барабаны. Опережая всех, двинулись сапёры.

Неожиданно Гурко увидел толпу болгар. Круторогие волы тащили воз, гружённый лопатами и кирками. Болгары в белых бараньих тулупчиках и бараньих шапках шли обочь дороги, подминая снег кожаными опанками. Завидев русского генерала, они остановились, поздоровались нестройно. От толпы отделился крепкий, не старый дедко, поклонился:

– В помощь тебе, из Ловчи.

Гурко улыбнулся, довольно погладил рыжую бороду.

– Спасибо, братцы. Премного благодарен. Идите с сапёрами, расчистите путь для армии.

Болгары заторопились, а вслед им понеслось напутствие стрелков:

– Вы нам дорогу-то проложите!

Силантий Егоров накануне вымылся в бане, отдохнул и теперь легко нёс своё молодое, здоровое тело.

Был солдат Егоров велик ростом – оттого и в гвардию попал, широк грудью и с сильными мозолистыми руками. Вспоминая разговор с Тотлебеном, когда он, Силантий, стоял ночью на посту у штаба, солдат посмеивался над странным генеральским вопросом, соскучился ли Егоров по земле. Ну как можно не тосковать по проложенной борозде, по первым всходам или сжатой ржи, связанной в снопы?.. Ему ли, барину, понять, как стучат цепа на току и сквозь колючую пыль пахнет зерно…

Давным-давно – Силантий помнит тот миг чётко, будто вчера случившееся, – отец посадил его на коня, впряжённого в борону. Чернело вспаханное поле, кружили грачи с криком, и выглянувшее солнце коснулось сначала дальнего края, а потом резво побежало по земле…

А воевать что, он, Егоров, и повоевать сумеет, коли за правое дело…

Чем выше к перевалу уходил авангард, тем труднее становился путь: горы в заснеженном лесу, крутой подъём, сузившаяся местами до тропы дорога, гладкая, как зеркало, и скользкая, как каток.

Кони не держали орудия, и они откатывались назад. По ротам подали команду:

– Принять лямки, снаряды в руки!

Впряглись, потащили. Ноги разъезжались на льду, канат обжигал ладони, руки кровоточили. Пройдут несколько шагов, подложат камни под колёса, отдохнут и снова за лямки.

– Преображенцы, слушай мою команду! – раздался голос ротного. – Первый взвод, руби во льду насечки, сбивай с дороги камни!

Ноги по насечённому льду скользили меньше. Пошли веселее. Дорога потянулась над заснеженным ущельем.

– Стере-еги-ись! – Передавали один другому об опасности.

За полдень поднялись к вершине. Лес закончился. Кругом, куда ни смотрел Силантий Егоров, повсюду изрезы гор и снеговые шапки.

Разыгрался ветер, резкий, пронзительный, будто и шинели на тебе нет. Генерал Раух торопил. Проводники утверждали: быть метели.

Спуск, крутой, безлесный, оказался ещё труднее подъёма. Чтобы притормозить орудия, солдаты разбивались на группы, цеплялись за скользкие колёса. Появились болгары, стали рядом с орудийной прислугой, принимали пушки на себя, удерживали испуганных лошадей. Те жалобно ржали, рвали постромки, гремели барками…

К ночи Преображенский полк вступил в Чурьяк, а остальные силы авангарда, занесённые снегом, ночевали на перевале и подтянулись в Чурьяк лишь на второй день.

Узнав, что российская армия двинулась в зимнее наступление через перевал, Бисмарк, выколотив трубку о подошву своего сапога, изрёк философски:

– С этими россиянами не соскучишься. Для Османской Порты пробил час.

И, окликнув слугу, велел готовить охотничьи доспехи, на что хитрый баварец съязвил:

– Не далее как на прошлой неделе я слышал иное: «Русские не перейдут Балканы зимой».

– Продолжай, продолжай, Курт, смелее!

– А ещё: если турки ум не растеряли, у них есть время собрать армию для контрудара.

– Не совсем точно, Курт. Я ещё высказал сомнение, имеют ли турки ум. – Потом поднёс тяжёлый кулак к красному носу слуги: – Не умничай, Курт, забудь прежнее, истина сегодня! – Крутнув большой головой, крепко сидящей на толстой шее, Бисмарк добавил: – Я не знаю больше другой такой загадочной страны, как Россия, и не доведи Бог Германии с нею воевать.

В Чурьяк Гурко со штабом прибыл вслед за козловцами и казачьей бригадой. Ни словом не упрекнув начальника колонны за задержку – убедился лично: вины Рауха в том нет, солдаты сделали всё, что могли. Иосиф Владимирович велел немедленно выслать в Негошево для прикрытия выхода из Чурьякского ущелья Преображенский полк, а Козловский – в Потош.

Нарядив офицера связи с пакетом к главнокомандующему, Гурко стал ждать сведений от других начальников отрядов.

Сообщения поступали неутешительные. Преодолев Умургачевский перевал, правая колонна хотя и заняла Желяву и Буково, но ценой великих потерь. И не в бою, – османы даже не пытались оказать сопротивление – ненастье едва не погубило архангелогородцев.

Генерал Вельяминов рапортовал: «Едва выступили с бивака, полил дождь. Шинели промокли, отяжелели… Дорога на перевал перешла в узкую заснеженную тропу. Колонны растянулись в длинную цепь. Дождь сменился морозом и ветром, шинели сковало в железо… Отдать распоряжение о привале, дабы солдаты обсушились у костров, не мог. Колонна не обеспечена топорами, а лес крупный, буковый… Ещё хуже дело обстояло на вершине. Сбились с пути, снег заметал следы… Спасли болгары, они явились на помощь, вывели на тропу, увезли обмороженных…»