— Молчи! — просипел он надсаженным, все равно незнакомым голосом. — Молчи! — вскричал он, стиснув кулак. — Молчи! Или я не знаю что… Молчи! Потому что я проклят!

— Юлька… — протянула Золотинка, как-то жарко ослабев. — Ты гонялся за мной с ножом.

— Я хотел тебя убить! Я должен тебя убить! Поэтому… потому что оборотень!

— Я — оборотень? — изумилась Золотинка, подзабывши двусмысленные объяснения на горе. — Я не оборотень, — произнесла она слабым голосом и убежденно, в глубоком внутреннем убеждении покачала головой, все отрицая.

— А кто оборотень? Кто оборотень? — продолжал он в ознобе. — Золотинка — оборотень? В кого ты ее превратила? И кто ты, наконец? Скажешь ты свое имя?

Золотинка подвернула рукой снег волос и занесла к глазам.

— Никто не оборотень, — сказала она почти спокойно. — Каждый тот, кто есть. И всегда им был.

— Как? И Золотинка, которая стала невесть кем?

— Та, что дала тебе нож?

Он нетерпеливо мотнул головой, отмечая ненужные уточнения.

— Это Зимка. Колобжегская моя подруга, можно сказать.

— Ты сюда и своих подруг приплела?

— Она и есть Зимка. Без обмана.

— А ты кто? Без обмана.

— Я — Золотинка.

Юлий тронул грязный, в ссадинах и кровоподтеках лоб.

— Повтори еще раз.

— Золотинка, — прошептала она, неведомо чего оробев — словно у него было средство это лживое заявление опровергнуть.

— И всегда ею была?

— И всегда ею была. Ну то есть как… В каком-то смысле не всегда. Но с начала.

— Так, — молвил он, совершенно уже ничего не понимая. — А та, другая? С начала и с конца и во всех смыслах.

— Зимка Чепчугова дочь Лекарева из Колобжега. — Она забавно пожала плечами — можно ли выразиться полнее.

— А кто ее обратил в эту… из Колобжега?

— Я обратила.

Юлий дернулся — вот поймал он колдунью на слове, вот добрался он до определенности, что-то как будто забрезжило в зачарованном хороводе призрачной правды.

— Ты ее обратила? — повторил он, требовательно присматриваясь к Золотинке.

— Да.

— Хорошо. Кем она была до того, как ты ее обратила?

— До этого она была великой слованской государыней и великой княгиней Золотинкой.

— Так. Отлично. — Ему нужно было подумать. — А ты что? Ты откуда взялась? Ты тоже была великой слованской государыней и великой княгиней?

— Все это время?

— Все это время, черт побери!

— Все это время нет.

— А когда?

— Никогда. Никогда я не была государыней. Я только Золотинка.

— Только Золотинка! — усмехнулся он против воли. — Звучит очень скромно. Ладно. А она кто? Она была Золотинкой?

— Она была княгиней,

— А ты кем была?

— Я была Золотинкой. А потом пигаликом.

— Ты была пигаликом? — быстро спросил он.

— Была.

— А она?

— Зачем? Она была княгиней.

— Так, — он опять запнулся. — Вас уже четверо, и становится все время еще больше. Ты была Золотинкой, но не была княгиней, а она была Золотинкой, но не была пигаликом. Так?

— Что-то этого я уже не понимаю, — смутилась теперь Золотинка.

— Но ведь вас было две?

— Нас было две… — заворожено повторила она.

— Так, — измученно выдохнул он и помотал головой. — Начнем с начала. К черту всех посторонних. Семьсот шестьдесят девятый год. Лето. Это ведь вполне определенное время, год был один и лето только одно. Тут путаницы не должно быть. Так?

— Так.

— Я таскаю помойный ушат по Колобжегу. Я один, я знаю про себя, что я это я, тут нет вопросов. И со мной еще кто-то, тоже вполне определенный человек. С кем я таскаю ушат?

— Со мной.

— С тобой? — повторил он в недоверчивом удивлении. Он совсем не ожидал такого простого и, главное, однозначного ответа. — С тобой? — Он посмотрел на девушку, словно чего-то еще ожидая. — С тобой?

Это-то и было самое важное.

Только тогда… только теперь он понял!

— Мы таскали ушат с тобой? — проговорил он тихо, словно опасаясь спугнуть новое, светло поднимающееся в нем чувство. — Это была ты? Это ты?

Золотинка не могла говорить. Только кивнула.

— Ты… — повторил Юлий размягченным голосом. — А потом, на скале, над Белой? Потом, в Каменце?.. Помнишь, что я сказал тебе на скале?

Золотинка опять кивнула, хватая зубами губы.

— Что бесполезно… бесполезно лгать на краю бездны. Что перед этими вечными далями наша бескрылая ложь и наша самодовольная, ограниченная правда? Я это запомнила.

— И ты поцеловала…

— …Камень.

— А когда ты ушла… я тоже поцеловал.

— Я слышала шум обвала или лавины.