–  Самая распроклятая штука, - сказал я.

Она кивнула.

–  Бедный ты наш старикан. После стольких-то лет мог бы лучше знать, как вести себя.

Я тоже сочувствующе поцокал языком, подошел, погладил влажную черную шкуру и постарался, не сдвигая его с места, внимательнее осмотреть заднюю ногу. Ясно как белый день: сухожилие ногу не держит.

Лошади иногда катаются на спине по соломе в своих стойлах. Порой нога застрянет, они пугаются, начинают биться, чтобы вскочить. В результате царапины и растяжения, но лошадь может добрыкаться и до перелома или разрыва связок. Должно уже очень не повезти, чтобы случилась такая беда.

–  Он все еще лежал, когда Джордж пришел убраться, - сказала Этти.
– Джордж позвал ребят, чтобы помогли. Говорят, он поднимался на ноги как-то медленно. А потом они, конечно, увидели, что он не может ходить.

–  Жалко до смерти, - кивнул Джордж подтверждая.

Я вздохнул:

–  Ничего не поделаешь, Этти.

–  Да, мистер Нейл.

Она уважительно именовала меня «мистер Нейл» в рабочие часы, хотя в детстве я был для нее просто Нейл. «Так лучше для поддержания дисциплины», - сказала она однажды, и ради поддержания дисциплины я никогда не противоречил ей. В Ньюмаркете был настоящий переворот, когда отец назначил ее на должность главного конюха. Но он объяснил, что она предана делу, она обладает знаниями, она не позволит морочить себе голову, она единственная из старшего персонала заслуживает этого звания, и, вообще, если бы она была мужчиной, то должность перешла бы к ней автоматически. Будучи человеком справедливым и логически мыслящим, отец решил, что ее пол ни при чем. Вот так Ньюмаркет получил единственного главного конюха в женском обличье, а тут вообще девушки наперечет, и все шесть лет ее правления конюшня процветала.

Я помню, как ее родители явились в конюшню и обвинили моего отца в том, что он загубил ее жизнь. Мне было около десяти лет, когда она в первый раз к нам пришла, а ей девятнадцать, и она получила образование в дорогой частной школе. Ее родители с возрастающей горечью сетовали, что конюшня расстроила прекрасный выгодный брак и вообще лишила ее шансов на замужество. Но Этти и не жаждала выходить замуж. Если она и приобрела сексуальный опыт, то не сделала это достоянием общественности, и я решил, что этот процесс показался ей неинтересным. Похоже, мужчины не вызывали в ней неприязни, но обращалась она с ними точно так же, как со своими лошадьми, - с веселым дружелюбием, безграничным пониманием и совершенно без сантиментов.

После несчастного случая с моим отцом она тянула за двоих. Тот факт, что я удостоился чести временно занять пост главного тренера, сделал меня, так сказать, боссом, и Этти, и я - мы оба знали, что без нее я бы пропал.

Опытные руки Этти спокойно двигались по гнедой шкуре Мунрока, и, завороженный ими, я подумал, что толстяк сколько угодно может считать меня слабаком, но его-то сыночку Алессандро, когда он станет учеником, придется иметь дело с серьезными трудностями в липе мисс Генриетты Крейг.

–  Вы можете идти, Этти, - сказал я, - а я дождусь ветеринара.

–  Ладно, - с готовностью согласилась она, и я догадался, что она сама собиралась это предложить. Вполне разумно с точки зрения распределения труда, поскольку лошадей готовили к предстоящему сезону скачек, и Этти знала лучше, что делать с каждой.

Она махнула Джорджу, чтобы подошел, и велела держать Мунрока за хомут и успокаивать его. Мне она сказала, выходя из денника:

–  С этими заморозками… Мне кажется, может все растаять?

–  Отправляйтесь с лошадьми на Уоррен-Хилл, а там решите сами, может быть, легкий галоп?

Она кивнула, оглянулась на Мунрока, и мгновенная нежность мелькнула в лице.

–  Мистер Гриффон будет очень жалеть.

–  Я пока не скажу ему.

–  Да.
– Она чуть улыбнулась мне деловой улыбкой и ушла в манеж, маленькая аккуратная фигурка, волевая женщина, знающая свое дело.

Мунрока можно было спокойно оставить с Джорджем. Я последовал за Этти в главный манеж и наблюдал, как выпускают лошадей: тридцать три в первой партии. Конюхи выводили своих подопечных из денников, прыгали в седла и выезжали со двора через первые двойные ворота, пересекали нижний загон, а за дальними воротами собирались в падоке. С каждой минутой небо светлело, и я подумал, что Этти, вероятно, права насчет оттепели.

Через несколько минут, когда она рассортировала наездников по собственному усмотрению, лошади выехали из падока за внешнюю ограду, мелькая в просветах между деревьями, и направились к Пустоши.

Не успела исчезнуть из виду последняя из них, как позади меня раздался скрип тормозов, и ветеринар остановил свой пыльный «лендровер», разбрызгивая гальку из-под колес. Вытаскивая из машины сумку, он говорил, пыхтя и сам себе перебивая:

–  Черт возьми, сегодня утром у всех лошадей на Пустоши или колики, или вросший ноготь… Вы, должно быть, Нейл Гриффон… да, очень жаль, что ваш отец… Этти говорит, это старина Мунрок… все в том же деннике?
– Не переводя дыхания, не дав себе ни минуты, он повернулся на каблуках и быстрым шагом направился к внешним стойлам. Молодой, круглолицый, целеустремленный - совсем не тот, кого я ждал. Тот был старше, медлительнее, с чувством юмора, - хотя тоже круглолицый и тоже с привычкой потирать подбородок в раздумье.

–  Жалко беднягу, - сказал молодой ветеринар, проведя за три секунды полный осмотр Мунрока.
– Боюсь, придется его прикончить.

–  Может, поджилки еще не разошлись?
– спросил я, хватаясь за соломинку.

Он окинул меня быстрым взглядом, исполненным снисходительности профессионала к невежеству дилетанта:

–  Связка разорвана и сустав раздроблен, - сказал он коротко.

Он сделал свое дело, и великолепный старый Мунрок спокойно распластался на соломе. Упаковывая снова свою сумку, ветеринар сказал: