Но, к его удивлению, женщина не стала садиться. При свете своего налобного фонаря она терла куском мыла бедра и лобок, пока не появилась пена, а потом начала водить руками по ногам — вверх и вниз. Она была далека от тучных самок, столь ценимых некоторыми племенами, но и не костлявая. Крепкие мышцы на бедрах и ягодицах. Широкий таз — ей легко будет вынашивать детей. Женщина стала поливать себя водой из бутылки, и вода, струясь по коже, обрисовывала контуры тела.

Именно тогда Воин решил — он возьмет ее.

Возможно, рассуждал он, Кора умерла, чтобы появилась другая женщина. Или же она — утешение за смерть Коры, посланное судьбой. А может быть, это и есть Кора, только в другом обличье. Кто знает? Говорят, души, пока не найдут нового обиталища, томятся в камнях и пытаются ускользнуть оттуда через трещины.

Кожа у нее была без изъяна, как у младенца. Стройный торс, длинные ноги — многообещающее тело. Повседневная жизнь сурова, но, судя по ногам, у нее много сил. Воин представил ее тело с кольцами, узорами и шрамами — он и сам это прошел. Если женщина переживет посвящение, он даст ей хейдлское имя — имя, которое можно будет осязать или увидеть, но не произнести. Воин многим так дал имя. И когда-то ему тоже дали имя.

Заполучить ее можно разными способами. Умыкнуть, соблазнить, просто вывихнуть ей ногу и уволочь. Если что-то не заладится, сгодится на мясо.

По своему опыту он знал: лучше всего действовать с помощью приманки. Это он делал мастерски, можно сказать, творчески. И его умение влияло на его положение среди хейдлов. Несколько раз у поверхности ему удавалось даже заманить небольшие группы людей. Поймай одного, а с его — или ее — помощью привлечешь остальных. Если это женщина — на нее часто ловится муж. А на ребенка непременно поймается хотя бы один из родителей. Очень легкие жертвы — паломники. Он справлялся играючи.

Воин неподвижно стоял в темноте, прислушивался — не придут ли сюда другие, люди или еще кто. Убедившись, что никто не помешает, он наконец сделал первый ход. Заговорил по-английски.

— Привет! — сказал он заговорщицким тоном.

Не пытаясь скрыть свое намерение.

Она повернулась за второй бутылкой и при звуке его голоса замерла.

Повернула голову влево, потом вправо. Голос раздался из-за спины, но женщина догадалась, что впечатление могло быть обманчиво. Ему понравилась ее сообразительность, умение анализировать ситуацию и оценивать опасность.

— Что ты там делаешь? — строго спросила женщина.

Она держалась уверенно, не пыталась прикрыться. Она стояла к нему вполоборота, голая, не скрываясь, блистала белизной. Ее красота и нагота были ее оружием.

— Смотрю. На тебя смотрю.

Что-то в ее позе — поворот головы или изгиб спины — говорило, что она не сильно возмущена.

— И чего ты хочешь?

— Чего хочу?

Что она ждет услышать здесь, глубоко под землей? Он вспомнил Кору.

— Весь мир. И жизнь. И тебя.

Она поняла его правильно.

— Так ты из охраны?

Вот и выдала себя. Она знала, что солдаты за ней подглядывают, догадался он. И женщина не осталась равнодушной, хотя ее не влекло к кому-то одному — имени она не спросила, только кто он. Ей нравилась его таинственность. Так гораздо проще. Вполне возможно, что женщина пришла сюда одна именно в надежде кого-нибудь привлечь.

— Да, — ответил Воин и не солгал. — Раньше я был солдатом.

— Так ты мне покажешься?

Воин почувствовал, что ей это не так уж важно. Неизвестность гораздо лучше. Славная девочка.

— Нет. Не сейчас. Вдруг ты проговоришься?

— А если проговорюсь?

Воин почувствовал, как она изменилась. Мощный запах ее желания начал наполнять маленький грот.

— Меня убьют, — сказал он.

Женщина погасила свет.

Али видела, что ад начинает проникать в людей.

Здесь, подобно Ионе в китовом чреве, можно узреть лишь тьму. Им внушали с детства, что сюда никто не спускается, только проклятые Господом. И вот они здесь, и это их пугает.

Наверное, неудивительно, что они начали обращаться к Али. Мужчины и женщины, ученые и солдаты стали искать ее общества, чтобы покаяться. Напуганные собственными мифами, они хотели сбросить ношу своих грехов. Тоже способ сохранить рассудок. Странно, но Али не была к такому готова.

Люди подходили к ней поодиночке. Кто-то отставал от плота или ловил ее в лагере наедине. «Сестра», — бормотали они. Хотя только что обращались к ней по имени.

Когда говорили «сестра», Али понимала, чего от нее хотят: чтоб она стала для них чужой — безымянной, любящей и прощающей.

— Я ведь не священник, — говорила Али. — Я не могу отпускать грехи.

— Вы монахиня, — отвечали ей, как будто это что-то меняло.

И рассказывали о своих страхах и сожалениях, о слабостях, склонностях и извращениях, о неприязни и ненависти. То, что они не смели сказать друг другу, говорили ей.