– …Песню пой! – толкнул под бок Тычок. – Всем раззвонил, как чудно песни играешь. То-то глазками зыркают! Ждут! Не верят! Ждут? Не верят? – Ой, ладья по морю синему летит, Ой, в сторонку чужедальнюю идет, Ох, в просторах песня бойкая звенит, Ох, отчаянный народец весла гнет… Безрод повел зычно, тягуче, никого не упреждая. Народ рты пораскрывал. Густой, звенящий голосище объял весь двор, точно порыв ветра, такой же внезапный и сильный. Среди гостей случился гусельник, еще трезвый. Тотчас ухватился за гусли, – и после слов «…весла гнет…», стал подыгрывать. – Ох, ты, доля беспощадная, не бей, Ох, сплеча голов сиротских не руби, Ой, дружинным лучше чарочку налей, Ой, без битвы в море синем не сгуби! Гостевой люд аж глаза закатил, – так ладно играли песню жених да гусельник. От Безродова голосища бросало в дрожь, самая душа, ровно гусельная струна, трепетала и исходила плачем. Кончанский старшина, боярин Листопад, восхищенно прицокивая, огладил усы и бороду. Соседские девки, до того лишь вполглаза косившие на страхолюдного жениха, теперь поедом ели глазами и ушами. Начинало красавицам казаться, что племяш бабки Ясны совсем даже ничего. А что рубцами испорчен – так бойца издалека видать. А как полоснет стылыми глазами, все внутри переворачивается и одним махом обрывается вниз! Уже по-другому взглянули на неподвижную невесту. Видать, все же с умом оказалась девка, не просто так пошла замуж. Присушил, как пить дать присушил. Будешь писаная красавица – и то не прогадаешь, выходя за Сивого.

Пиво лилось рекой, буковые столы скакали на ко злах, люд плясал едва не на столах. Еще никогда двор бабки Ясны не знал такого разгула. Старухе и самой удивительно сделалось. А когда стемнело, Безрод поднялся из-за стола, подхватил молодую на руки, поклонился гостям и исчез. Ясна осенила обоих знамением Матери-Земли, и в уголках глаз ворожеи влажно заблестело.

Безрод внес Верну в амбар, положил на сеновал, утвердил светоч в ведре с водой, зажег и отбросил с лица молодой покрывало. Бледна, осунулась вполовину против давешнего, брови страдальщицки сведены к переносице, едва заживший нос наморщен. – Проспала собственную свадьбу. Подрастут детки и – рассказать будет нечего. – Безрод ухмыльнулся, жестким пальцем разгладил морщинки на переносице жены и стал ждать. Напоенная крепким медом, Верна ожила только к ночи. Застонала, завозилась, замотала головой. И первым, что углядела молодая жена в этом жестоком мире, полном нутряной боли и тошноты, стали синие глаза, глядящие с холодным участием, и улыбка, очерченная толстыми белесыми шрамами. – Ой, мама, мамочка! – прошептала Верна и свернулась клубком, спрятав руки на животе и подтянув колени к груди. – Ой, плохо мне, матушка! Ее затрясло в тошнотных потугах, Верна мотала головой, прогоняя круженье, но земля раскачивалась лишь сильнее. – Плохо мне, – шептала Верна. – Мутит… Мутит… – Пей, да меру разумей, – усмехнулся Безрод. – Опоил, сволочь, – еле слышно прошипела Верна. – Когда только успел…

Ее настиг новый приступ мути, и деву-воительницу едва не вывернуло наизнанку:

– Своло… – Эк тебя завернуло! – Безрод нахмурился, одним махом вздернул молодую на «соломенные» ноги и жестко надавил под самой грудиной, почитай даже, слабо ударил.И тут ее, наконец, прорвало. Сивый опустил Верну на пол, и новоиспеченная благоверная извергла море крепкого меда, не пошедшего впрок. – Крепка на диво, – Безрод свадебным полотном отер Верне губы. – Но слаба на пиво. Молодая с запредельным усилием приподнялась на тряских руках, глаза устало царапали пол. Земля все еще качалась и роняла с некрепких рук обратно на сено. – Не пойду за тебя! – еле слышно выдохнула. – Не пойду! Ой, плохо мне, матушка родная! – А больше и не надо. – Безрод криво усмехнулся и, сунув соломинку в зубы, прокатал по губам. – Сходила уже. Верна оторопела. Вдохнула и забыла выдохнуть, как будто горло перехватили крепкие пальцы, – ни туда, ни сюда. Отчаянно толкая крик наружу, Верна поползла к двери амбара. – Погоди, – Безрод, усмехаясь, встал, перешагнул через тело жены, прошел к воротам и толкнул наружу. – Помогу. Она жаждала солнечного света, она жаждала теплого ветерка, несущего пряные запахи дня, она с мольбой в глазах глядела в синее небо… Но не было солнца – встала полная луна, свежий ветер принес ухарский гогот и гусельные переливы, с черного неба вниз печально глядели звезды. Мир перевернулся и закружился, закружился… Перед глазами поплыло, лицо опалило жаром, а внутрь будто ухнул кусок льда. – Мужняя жена… – сами собой сложили дрожащие губы. – Мужняя жена, – кивнул Безрод.

Милосердные боги, наверное, отняли сознание – все куда-то провалилось, уставшие глаза закрылись. Измученная Верна просто рухнула в забытье, и без удушливой мути стало так благостно. Так благостно…

Все во власти милосердных богов. И явь, и сон. Верна пришла в себя от пронзительной утренней свежести, которая обнимает и трясет почище рукастого здоровяка. Зубы стучали, вся покрылась гусиной кожей, думала зарыться поглубже в сено, да кто-то убрал весь стожок в самый угол.– Утро доброе, мужняя жена.

Глаза не открыть, веки налились неподъемным спудом, внутри будто печь распалили. Ладью в одиночку разгрузила, что ли? Ни сесть, ни встать, ни «ой» сказать. А этот тихий рокочущий голос льется в самую душу, будто пиво, и мутит от него сильнее давешнего.

Вот и все. Ой, мама, мамочка, а доброе ли утро? Теперь крепко связаны лебедь белая и черный сокол, что ухнул сверху и утащил с собою в дремучие леса. Внес в амбар невесту, а выйдет поутру молодая жена. И хоть лоб расшиби, помереть придется Безродовной. А если извести ненавистного мужа – люди скажут, дескать, сгубила мужа змеюка подколодная, даром, что свободной сделал. И уже не важно, что не…

– Трогал? – еле выдохнула.

Аж дурно стало, так ответа ждала. С того ли замужнюю жизнь начинать, хоть и не за любимым? Безрод молча жевал былинку и задумчиво глядел в потолок. Не ответил, лишь покатал соломинку по губам, покосился и отвернулся.

– Сильничал?

Ох, где ты, Грюй, милый друг, где плечо твое крепкое – опереться, где спина твоя широкая – заслониться? Не твоя рука срезала косу, не тебе и за волосы таскать, если что не так. Чужому отдана, и глядит тот чужой – со свету сживает. Лицом ужасен, глазом зол! И не поймешь, брал силой или нет, – Сивый молчит, да погано ухмыляется. Все тело болит, ноет, плачет. Столько телу досталось, – и мечом, и ножом… Как найти в тех болях чисто бабье?

Сивый не ответил, просто поднял благоверную на руки, подшагнул к выходу и толкнул ворота ногой.

– Солнца вчера хотела? – буркнул, криво щерясь. – Лазурного неба в белых облаках? Гляди!

Ой, матушка родная! Было солнышко девчачье, нынче – женино, было небо синее, теперь – «черное»! Верна повернула голову и посмотрела в глаза молодого мужа. Ровно в студеный ключ поднырнула – замутило, повело! Ой, матушка заступница, ой, боги-защитники, не отверну глаз, не убоюсь! В самой столько зла скопилось… будто хмеля в браге.

А с порога избы, зябко кутаясь в верховку, в сторону амбара глядела бабка Ясна. Вроде не свои, но переживала, как за кровных. Так давно ни с кем сердцем не делилась, что забыла, а есть ли оно вообще? Гости покрепче, еще сидели. Ведь кто-то должен встретить молодых наутро, поднять добрую чару за новую жизнь, и чтобы непременно с первыми лучами солнца. Позор тому мужу, что не поспеет к первым лучам, припозднится, не покажет молодую солнцу.

– Поспел, сволочь! – прошипела Верна и против собственной воли усмехнулась.