Шрифт:
Эмилий, несколько дней не видя своего друга, начал сильно беспокоиться и спрашивать о нем, и когда Анна знаками объяснила, что Алексей болен, стал проситься к нему… Сначала не позволяли этого, но как бедный глухонемой, приходя постоянно в сильнейшее раздражение, настоятельно требовал, чтобы его свели к больному, то президент, подумав немного и пожав плечами, наконец согласился на просьбу Эмилия, с тем условием, чтобы Анна известное время не видалась с братом…
Старик Антоний свел своего панича в комнату, где у кровати Алексея сидел один пасмурный старик Юноша… Первый раз в жизни подобная картина представилась глазам Эмилия. Завешенные окна, неприятная темнота, тяжелый воздух, странная фигура графа в армяке произвели на нежного Эмилия болезненное, удушливое впечатление… В страшном испуге он сел в ногах больного, сжал руки и задумался… Глаза Алексея, казалось, угадали предчувствием, нашли и даже узнали Эмилия, потому что он беспокойно шевельнулся на кровати…
Напрасно хотели увести глухонемого назад. Со свойственной таким людям силой характера он воспротивился всем усилиям и остался, попросив Антония знаками сказать сестре и брату, что не расстанется с тем, кто провел около него так много тяжелых дней…
Таким образом, у кровати Дробицкого сидели только старик Юноша и Эмилий. Гребер, целый день играя в карты с президентом и Альбертом Замшанским, иногда показывался сюда в таком расположении, какое почерпал во время игры, и проворно уходил, каждый день обливаясь одеколоном и окуриваясь селитрой.
Вскоре наступил решительный день, и кризис показал, что больной останется жив. После перелома болезни Алексей стал поправляться, постепенно приходил в чувство, но, вместе с этим, в нем пробудилось сильное желание возвратиться в Жербы, и он каждую минуту твердил об этом. Дробицкая до сих пор не знала о болезни сына. Юноша два раза был у нее и благочестиво солгал, что Алексей уехал по делам в город… Эмилий плакал и неотлучно сидел при больном — и это до крайности не нравилось президенту.
Наконец, по его настоянию, послушный Гребер позволил в один теплый день шагом перевезти Алексея в карете домой. Юноша пошел впереди этой печальной и неожиданной процессии, чтобы приготовить Дробицкую.
Увидя его в третий раз, мать вышла на крыльцо и воскликнула:
— Ну, что там Алексей… воротился?
— Еще вчера, — отвечал Юноша, — но он немного болен.
— Болен? А почему вы не говорили об этом? — сердито вскрикнула мать. — Разве я ребенок, если боитесь сказать, что с ним делается? Я знаю, как у панов заботятся о больном: там, верно, не будет недостатка ни в докторах, ни в лекарствах, ни в питье, ни в пище, но кто там будет ходить за ним, кто поддержит и утешит его?
— Алексей уж едет сюда, — отвечал Юноша. — Через час вы увидите его, только нужно приготовить для него комнату, пусть Ян переберется пока в другое место…
— Так он сильно болен? — спросила мать, дрожа от страха и бросая на графа проницательные взоры.
— Был опасно болен — не буду скрывать… но теперь ему гораздо лучше…
— Ох, Боже мой! И мне, и мне, матери, ничего не говорили! — вскричала старуха. — Я чувствовала что-то недоброе… Каждую ночь он снился мне бледный, страшный и как будто просил у меня помощи…
Дробицкая несколько минут казалась пораженной и бессильной, но чувствительность никогда не побеждала в этой женщине сознания долга и не убивала деятельности. Она проворно стала очищать комнату, приготовляла кровать, плакала и вместе распоряжалась…
— Только вы не робейте и не беспокойтесь, — сказал граф, спустя минуту. — Я был около него во все время болезни, ни на шаг не отходил от него, вместе со мной сидел Эмилий Карлинский, был и доктор…
— А все прочие, верно, и не знали об этом? — воскликнула Дробицкая. — Понимаю, они с радостью сбывают Алексея с рук теперь, когда замучили его трудами и, может быть, убили неблагодарностью!..
Юноша, хотя знал все обстоятельства, не сказал ни слова. Впрочем, инстинкт матери угадал историю болезни сына.
Лишь только показался на улице экипаж, Дробицкая выбежала навстречу, ничто не могло удержать ее. Почти все соседи также один за другим вышли из домов своих и с любопытством глядели на ехавшую шагом карету.
— Смотри-ка, смотри! — воскликнул пан Пристиан Прус-Пержховский, пуская дым сигары. — Везут к нам пана Дробицкого, да еще в карете!.. Это, говорят, целая история! Замучился бедняга, изныл от скуки… Поделом ему! Не водись с панами!
— Вздор мелешь, любезный! — подхватил из-за изгороди пан Яцек Ултайский. — А зачем тебе самому хотелось попасть в Карлин! Ведь ты сам говорил, что представишься туда.
— Я? — возразил, смеясь, пан Пристиан. — Да если бы я захотел, так, верно, бы сделал это. Чем же я хуже Дробицкого? Но я знаю панов!
— Четыре лошади, форейтор, желтая карета, два человека… Как бы не забыть и верно пересказать жене… Ведь она будет обо всем спрашивать! — шептал самому себе Юзефат Буткевич.
— Поделом ему! — ворчал пан Мамерт, стоя с трубкой на крыльце и поглядывая на тихо подвигавшуюся карету. — Гм! Не хотел уступить и продать мне лес. Вот тебе, голубчик, и дружба с панами!