Шрифт:
— Портнихи здесь больше нет, — сказал Саша Николаич. — Она уехала.
— И вы не знаете куда? — спросила Наденька.
— Не знаю.
— Жаль! Простите, что я вас заняла такими пустяками… Так до завтра! — кивнула она Саше Николаичу, прощаясь с ним.
Экипаж удалился, и Саша Николаич почувствовал, что его настроение как-то сразу же изменилось.
«Ведь вот, однако же, говорили обо мне, вспоминали! — раздумывал он, шагая по улице в распахнутой шинели. — Но все-таки она ошибается! И людей добрых нет на свете, и ничего она не может мне сказать утешительного… И никто не может!»
Он долго шел. Ходьба его утомила и не то успокоила, не то развлекла.
Был час завтрака и Николаев почувствовал голод. Бессонная ночь и физическое утомление давали о себе знать! И вдруг Саша Николаич совершенно случайно набрел на знакомый ресторан.
«Зайти разве в последний раз?» — мелькнуло у него.
По жилам его разлилась теплота, а вместе с нею явились и новые мысли.
Уж будто бы в самом деле все так уж и скверно?
В сущности, что такое эта Маня? Портниха, простая портниха, которой Наденька Заозерская хотела заказать платье, и больше ничего….
Положим, эта портниха пренебрегла им, Сашей Николаичем; но, как знать, может быть, ей придется горько раскаяться в этом! Положим, эта портниха будто бы оказалась графиней Савищевой, но правда ли это?.. А если и правда, то кто же ее отец? Разжалованный за государственную измену преступник!.. Нечего сказать — почетное звание! А яблоко от яблони недалеко катится! Вот и она такая. Вся в отца!..
Но разве у всех отцы — государственные изменники? Разве в самом деле все похожи на нее? Вот хотя бы та же Наденька Заозерская, та совсем другая…
Что, однако, может сказать эта Наденька нового? А между тем она так настойчиво хотела поговорить с ним, и глаза ее блестели при этом…
А, право, она похорошела!..
Саша Николаич допил вино и, в конце концов, по дороге из ресторана заехал на ямской двор и заказал себе на завтра лошадей в Петергоф.
Глава XXXIX
— Опять колесница у двери нашего обиталища! — возвестил наутро Орест, увидев ямскую тройку у подъезда. — Старожилы этих мест не помнят раньше у нас такого движения…
Он вчера на три рубля, полученные от француза, не мог выпить до полного удовлетворения, не был пьян вдребезги, а поэтому встал сегодня рано.
Однако титулярный советник Беспалов вернулся уже с рынка, куда всегда сам путешествовал с кулечком. И при Мане эта обязанность лежала на нем, а теперь без нее он все хозяйство взял в свои руки.
Орест, умываясь из ковша на кухне, заметил, что из кулечка торчала бутылка с водкой, предназначенная для пополнения хранимого под ключом графинчика в буфете. Он по опыту знал, что взывать к милосердию титулярного советника по поводу заветного напитка — напрасное занятие, и решил «стилиснуть» из кулечка бутылку…
Его натура требовала хотя бы глотка для опохмеления, чтобы получить полную ясность мыслей. А ясность мыслей ему была необходима для разговора с Сашей Николаичем…
Орест улучил минуту, когда, кроме кота, на кухне никого не было, на цыпочках подкрался к кулечку и унес под полою водку. Сделав три размашистых шага по коридору, он очутился за шкафом, где находилось его «логовище», подкрепился и проследовал через столовую, где наткнулся на Беспалова.
— Ведь ты у меня, подлец, водку спер! — упрекнул его титулярный советник, зная, что раз бутылка попала к Оресту, то ее больше не видеть никому.
— Какие выражения, отец! — оскорбился Орест. Беспалов сейчас же струсил.
— Ты к жильцу? — спросил он, меняя разговор.
— К нему.
— Он уезжает?
— Кто вам сказал?
— А зачем эта тройка?
— А вот мы и выясним!
— Ты только смотри, Орест, деликатнее!
— Неужто вы во мне сомневаетесь? К тому же я теперь, как член тайного общества…
— Какого еще общества?
— А шут его знает. Я вчера себя произвел в члены тайного общества. Нынче это в моде…
Титулярный советник взялся за остатки волос на висках, покачал головой, но ничего не ответил.
Орест застал Сашу Николаича за разглядыванием изношенного и вконец испорченного плаща.
— Нет, невозможно! — сказал он, как бы только что убедившись в этом.
— Вздор! — хрипло перебил его Орест. — Все возможно на свете, ежели даже я могу существовать в свое удовольствие.
— Как вы испортили его! — сказал с сожалением Саша Николаич, показывая ему плащ.
— Но позвольте, гидальго! Ведь вопрос о плаще уже был дебатирован и вполне исчерпан! Что же вы обращаетесь к прошлому? Станем теперь жить будущим… Вы, собственно, зачем потревожили прах этого плаща?