Были ли это «капиталисты», вздумавшiе такимъ образомъ бороться съ надовшимъ и подрывавшимъ ихъ торговлю дампингомъ, были ли это «бло-бандиты», было это таинственное Братство Русской Правды?.. Совтское внутреннее и заграничное Гепеу разрывались на части въ поискахъ виновныхъ. Совтское правительство снеслось съ «Intelligence Service» въ Лондон и съ «Suret^e G^en^erale» во Францiи, прося ихъ оказать содйствiе.

Въ самый разгаръ разслдованiй, не приводившихъ ни къ какимъ результатамъ, опытный англiйскiй агентъ, капитанъ Холливель, прилетвшiй всего на два часа изъ Парижа въ Лондонъ на аэроплан, сдлалъ на Downing Street докладъ, гд доказалъ, что между отплытiемъ изъ Сенъ-Назера парохода «Немезида» съ статистами труппы кинематографическаго общества «Атлантида» и событiями, въ корень подрывавшими торговлю и международный авторитетъ Совтской республики есть несомннная связь. По его мннiю, — «Немезида» не могла погибнуть. Гибель ея была инсценирована, ибо, если бы въ Атлантическомъ океан погибло такое большое судно, гд-нибудь, въ водахъ ли, на берегу ли, были бы найдены какiе-нибудь предметы съ погибшаго парохода: спасательные буйки, трупы утонувшихъ людей, скамейки, шлюпки и т. п. «Немезида» же исчезла, не оставивъ по себ слда. По его настоянiю были обысканы острова Галапагосъ. Но и тамъ не было найдено ничего подозрительнаго. Капитанъ Холливель настаивалъ на необходимости во что бы то ни стало отыскать, куда же двались люди такъ таинственно исчезнувшiе.

Докладъ капитана Холливеля произвелъ впечатлнiе. Какъ ни мала была группа статистовъ общества «Атлантида», она оказывала большое дйствiе. Она разрушала Совтскую республику. Въ Европ понимали, что гибель большевиковъ въ Россiи могла предвщать возстановленiе Россiйской Имперiи. Этого нельзя было допустить. Съ уничтоженiемъ въ Россiи большевицкаго режима падала вся проблема спасенiя рабочихъ Европейскихъ странъ. Они теряли громадную, уже вымирающую страну, подлежащую заселенiю. Еще того боле были взволнованы капиталисты и банкиры. Крахъ громадныхъ предпрiятiй, связанныхъ съ совтами, пугалъ Европейскiя правительства. Были созваны чрезвычайныя конференцiи для разршенiя вопроса помощи большевикамъ и выручки ихъ.

Въ «Запискахъ изъ Мертваго дома» Достоевскаго описана страшная «Николаевская» каторга. Нельзя безъ содроганiя читать эту книгу. Бритыя наполовину головы каторжниковъ, клейменые лбы, спины, исполосованныя ударами палокъ и плетей, рубцы, проступающiе въ бан, на пару, какъ свжiя раны, звонъ кандаловъ … И за вс годы каторги, сколько бы ихъ ни было, человкъ ни на одну минуту не остается одинъ … «На работ всегда подъ конвоемъ, дома съ двумя стами товарищей и ни разу, ни разу — одинъ» … …"Кром вынужденной работы, въ каторжной жизни есть одна мука, чуть ли не сильнйшая, чмъ вс другiя. Это вынужденное общее сожительство. Общее сожительство, конечно, есть и въ другихъ мстахъ, но въ острогъ-то приходятъ такiе люди», — пишетъ . М. Достоевскiй, — «что не всякому хотлось бы сживаться съ ними, и я увренъ, всякiй каторжный чувствовалъ эту муку, хотя, конечно, большею частью, безсознательно.» …Для лицъ образованнаго класса, семейнаго воспитанiя, культуры, если и не очень утонченной, то все-таки не каторжной, ко всему этому прибавлялись совершенно особыя — именно каторжныя, ужасныя, нравственныя мученiя. — …"Скажу одно: — что нравственныя лишенiя тяжеле всхъ мукъ физическихъ. Простолюдинъ, идущiй на каторгу, приходитъ въ свое общество, даже, можетъ быть, еще въ боле развитое. Онъ потерялъ, конечно, много — Родину, семью, все, но среда его остается та же. Человкъ, образованный, подвергающiйся по законамъ одинаковому наказанiю съ простолюдиномъ, теряетъ часто несравненно больше его. Онъ долженъ задавить въ себ вс свои потребности, вс привычки, перейти въ среду для него недостаточную, долженъ прiучиться дышать не тмъ воздухомъ. Это рыба, вытащенная изъ воды на песокъ … И часто для всхъ одинаковое по закону наказанiе обращается для него въ десятеро мучительнйшее. Это истина… Даже если бы дло касалось однихъ матерiальныхъ привычекъ, которыми надо пожертвовать» …

Но все-таки «Мертвый домъ» былъ прежде всего домъ, и притомъ населенный живыми людьми. Въ немъ были комнаты, или палаты, въ немъ были покои, отдльныя кухни и въ нихъ старшiе изъ арестантовъ и надсмотрщики-инвалиды. Въ покояхъ были деревянныя нары, на которыя не запрещалось положить тюфячокъ и подушку, завести себ своеодяло. У каторжниковъ была собственность — сундучки съ замками, гд хранилось ихъ благопрiобртенное имущество и кое-какой инструментъ, потому что вс каторжники въ свободное время, а зимою особенно его было достаточно, занимались своимъ дломъ. Они зарабатывали свои деньги. Они были въ тепл и сыты. Пища была достаточная и приличная, а хлбъ славился и за острогомъ. Они были одты въ каторжное платье, они ходили въ ужасную баню, и когда доходило дло до какой-то черты — они, — правда, съ опасностью наказанiя — «гуляли», то-есть пьянствовали …

Да … «шумъ, гамъ, хохотъ, ругательства, звукъ цпей, чадъ и копоть, бритыя головы, клейменыя лица, лоскутныя платья, все — обруганное, ошельмованное … да, живучъ человкъ … Человкъ есть существо ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его опредленiе» …

Въ «Мертвомъ Дом«были люди, знавшiе за собою вину, совершившiе преступленiе. Можетъ быть, не сознавшiеся въ немъ, не раскаявшiеся и не раскаянные, какъ они сами про себя говорили: — «мы — народъ грамотный» …, «мы погибшiй народъ …. Не умлъ на вол жить, теперь ломай зеленую улицу, повряй ряды …. Не слушался отца и матери, послушайся теперь барабанной шкуры. Не хотлъ шить золотомъ, теперь бей камни молотомъ». Какъ ни куражились они, какъ ни фанфаронили, ни «держали свою линiю», какъ ни форсили — душа ихъ была надломлена преступленiемъ — «арестанты почти вс говорили ночью и бредили. Ругательства, воровскiя слова, ножи, топоры чаще всего приходили имъ въ бреду на языкъ. «Мы народъ битый», — говорили они — «у насъ нутро отбитое, оттого и кричимъ по ночамъ» …

Собранные на каторгу со всей Россiи они не сживались никогда, и сплетни, кляузы, интриги и доносы между ними процвтали. «Чортъ трое лаптей сносилъ, прежде чмъ насъ собралъ въ одну кучу», — говорили они про себя сами, а потому сплетни, интриги, бабьи наговоры, зависть, свара, злость были всегда на первомъ план въ этой кромшной жизни. Никакая баба не въ состоянiи была быть такой бабой, какъ нкоторые изъ этихъ душегубцевъ» … «Въ острог доносчикъ не подвергается ни малйшему униженiю, негодованiе къ нему даже немыслимо. Его не чуждаются, съ нимъ водятъ дружбу, такъ что, если бы вы стали въ острог доказывать всю гадость доноса, то васъ бы совершенно не поняли» …

Таковъ былъ «Мертвый домъ», описанный Достоевскимъ.

«Человкъ есть существо, ко всему привыкающее» — но къ тому, что творилось на большевицкой каторг, никто и никогда не могъ привыкнуть. Это не былъ даже «Мертвый домъ», — и прежде всего потому, что по существу никакого тутъ домаи не было.

На берегу широкой, полноводной, холодной рки, быстрыми, зеленоватыми струями несущейся къ студеному морю, большую часть года замерзшей, на опушк громаднаго лса, наскоро, грубо и криво были накопаны ушедшiя въ землю землянки. Жалкiя трубы жалкихъ печей не могли прогрть ихъ холодную сырость, и въ нихъ было всегда холодно и мглисто. Зимою вода въ нихъ замерзала. Арестанты согрвались животнымъ тепломъ. Въ этихъ землянкахъ было нкоторое подобiе наръ, но этихъ наръ не хватало и на половину помщенныхъ въ нихъ людей, и арестанты валялись везд: на полу, въ проходахъ, подъ нарами. Если въ «Мертвомъ дом«, описанномъ Достоевскимъ, воздухъ былъ ужасенъ «какой-то мефическiй», особенно по утрамъ, то здсь по настоящему не было воздуха. Его не хватало на всхъ обитателей землянокъ. Страшный смрадъ и вонь стояли въ землянкахъ. Отъ нихъ на смерть задыхались люди … He было утра, когда изъ землянки не таскали бы умершихъ. Здсь жизнь была невозможна. Люди, шатаясь, выходили по утрамъ на работы, они получали урокъ, и они знали, что имъ никогда не выполнить этого урока. Онъ былъ выше ихъ силъ. И тогда — сченiе каленымъ шомполомъ, клейменiе горячимъ желзомъ, зврскiя убiйства, сопровождаемыя такими кошмарными подробностями, когда разстрлъ уже считался роскошью.

И ни минуты наедин!.. Тутъ было не дв сотни арестантовъ, какъ въ «Мертвомъ дом«, но въ такихъ же холодныхъ, сырыхъ и смрадныхъ землянкахъ помщались десятки тысячъ мужчинъ, женщинъ и дтей. Населенiе цлой губернiи было собрано со всей Россiи и брошено сюда на умиранiе.

Теплая вода съ капустными листьями, съ плавающей въ ней вонючей воблой, окаменлый, похожiй на глину, даже и въ вод не размякающiй хлбъ — были ихъ пищей. Они не имли ничего своего и не могли заниматься своими работами. Ихъ одвали въ платье и блье, снятое съ загнивающихъ труповъ, надъ ними издвались надсмотрщики чекисты. Среди чекистовъ было щегольствомъ, своеобразнымъ шикомъ, выдумать особенное нравственное мученiе, изобрсти острую физическую боль, унизить и оплевать человка.