Накрапывалъ дождь. По мокрой картофельной листв, спотыкаясь о гряды, спустились въ оврагъ, перешли его и на другой сторон увидали, какъ сквозь доски большой риги просвчивалъ свтъ дорожнаго электрическаго фонарика.

— Помщенiе хоть куда, пока другого въ город не присмотримъ, — сказалъ, оглядывая чистую пустую ригу, Парчевскiй. — Видно не все еще товарищи растащили. Вы куда же, Голубевъ?

— Я пойду съ Карнеевымъ лучевыя завсы поставлю, моторъ установлю. Вамъ покойне будетъ, а Ломовъ съ Дубровниковымъ вамъ койки поставятъ, да чайку согрютъ.

При свт одинокой свчи, вставленной въ дорожный подсвчникъ, ужинали. Мрный и крупный обложной дождь барабанилъ по тесовой крыш. Въ углу протекало. Тамъ лилась тонкая струйка воды и звенла съ тихою грустью въ накопившейся лужиц.

— Ну что-то Богъ завтра дастъ, — потягиваясь, сказалъ Парчевскiй, — вдь я родился и выросъ здсь, Георгiй Димитрiевичъ. Въ Саперномъ переулк моя Родина. Найду ли я свой домъ? … Какъ странно, странно … «Опять на Родин … Вновь я постилъ тотъ уголокъ земли, гд я провелъ отшельникомъ три года незамтныхъ». Помните, Георгiй Димитрiевичъ, у Пушкина … «Здравствуй племя, младое, незнакомое» … Какое-то племя насъ завтра встртитъ? … Боже мой! … Коломяги! … Сколько лтъ дтьми мы проводили здсь на дач. Кажется, вчера выхалъ только. И паркъ Орлова Денисова помню съ его озерами и блыми лодками, и дворецъ съ пушками, отнятыми у французовъ въ двнадцатомъ году и танцульку съ полукруглой раковиной для музыкантовъ … Кажется, вчера танцовалъ я тамъ съ розовенькими гимназисточками вальсъ и польку … А теперь вотъ ни вальса, ни польки никто и не танцуетъ. И тамъ же подл площадки по кустамъ и лужайкамъ играли мы весело въ «казаки и разбойники».

Ломовъ, разставлявшiй койки, прислушался къ тому, что говорилъ Парчевскiй, поднялъ голову и сказалъ:

— Въ игр этой, господинъ полковникъ, помните, былъ «домъ» и кто добжалъ до дома, того уже и «пятнать» нельзя. Вотъ и у васъ такой домъ будетъ.

— Да, добжать бы только, — съ тяжелымъ вздохомъ сказалъ Нордековъ. Онъ посл выпитаго чая отошелъ немного. — Что же, господа, будемъ ложиться. Утро вечера мудрене.

— Штрафъ, господинъ полковникъ, — сказалъ Ломовъ. — Эка вы «господъ» вспомнили. Въ Ленинград-то!

— Вы тоже хороши. «Господинъ полковникъ»!

— Да уже, простите, больно противно «товарищемъ» васъ называть.

— Вотъ какъ обернулось, за каламбуръ можно посчитать. Хорошо, если «господинъ полковникъ» не обидится.

— Ну, полноте, — смутился Ломовъ.

— Такъ кмъ же мы будемъ? — звая, сказалъ Парчевскiй, стягивавшiй съ ногъ сапоги.

— Думаю, какъ придется, — залзая въ кожаный мшокъ, сказалъ Нордековъ. — И казаками и разбойниками. А прiятно, знаете, устроить и себ тоже своего рода экстерриторiальность … Совсмъ я теперь въ род какого-то совтскаго полпреда оказываюсь. Ну-ка, товарищи, суньтесь!

— Боюсь, что погибнутъ просто невинные дачники. Пойдутъ по грибы, попадутъ вотъ подъ этакiй дождище, кинутся къ риг, а ихъ тутъ Голубовъ своими газами и прихлопнетъ.

— А какъ же иначе, — лнивымъ барскимъ голосомъ проговорилъ Нордековъ. — Пусти-ка ихъ сюда!.. Мигомъ донесутъ. Вдь одна такая жестянка — онъ показалъ на жестянку съ французскимъ печеньемъ, — къ стнк и никакихъ гвоздей!..

— Гд лсъ рубятъ — щепки летятъ, — сказалъ спокойно Парчевскiй.

— Мы, товарищъ, «капучiй» не пустимъ. Зачмъ? Увидимъ — дачники, ну и пустимъ «смхачъ». Пусть немного посмются, а то, говорятъ, здсь люди и смяться совсмъ разучились, — сказалъ Ломовъ.

— Кто у аппарата? — спросилъ Нордековъ.

— До четырехъ часовъ Голубовъ, посл я.

— Не проспите?

— Не безпокойтесь, «товарищъ». Я во время полета, почитай, все время спалъ.

— А я никакъ не могъ, — жалобно изъ-подъ одяла сказалъ Нордековъ. — Меня совсмъ укачало. И сейчасъ голова трещитъ, какъ посл большого загула … Ахъ, было времячко, гуливали мы таки на маневрахъ подъ этимъ самымъ Санктъ-Петербургомъ.

— А странно опять вотъ эдакъ заснуть въ риг подъ самымъ Петербургомъ. Точно и правда на маневрахъ. И дождь какой родной! Шумитъ, миляга. Какое все родное: — Коломяги, а тамъ Шувалово и лсъ … Тамъ дальше Парголовскiя высоты — Петербургская Швейцарiя, Левашово, Токсово и повернуть назадъ — Мурино, Ручьи, Гражданка и Лсной … Боже мой, Боже мой, неужели завтра я увижу зти мста? Завтра въ Петербург? … Засну ли я? … Сколько воспоминанiй!

— Спокойной ночи, — сказалъ Нордековъ.

— Спокойной ночи, — отвтилъ Парчевскiй.

Ломовъ погасилъ свчу и вышелъ изъ риги. Онъ сталъ подъ краемъ крыши. Ночь была темна. Ни зги не было видно. Кругомъ шумлъ холодный, обложной Санктъ-Петербургскiй дождь.

Къ утру дождь пересталъ. Серебристый туманъ стлался надъ землею. Едва свтало, когда вс спавшiе въ риг встали, вернувшiйся съ поста Голубовъ сготовилъ чаю, вс обрядились въ костюмы для развдки.

— Н-да, кавалеры … Въ такихъ на avenue de l'Op^era самое мсто, — сказалъ, оглядывая свои босыя ноги въ опоркахъ, Парчевскiй.