За мной как раз и шла размашистым шагом конная сотня. Телеги для покупок мы рассчитывали взять в Ясене. По правую руку от меня Мартин (который Леськин жених) то довольно улыбался, запрокинув голову в небо, то хмурился: невеста осталась в Сарте. Огребет мальчишка дома и пампушек, и колотушек, чтобы не удирал без благословения. И поцелуев пополам со слезами.

Мартину хорошо: купит коней в своей Пастушьей, пригонит в замок табун и будет теще сват. А вот как меня старшины Ясеньские встретят? Мэннор, небось, уже голубя с грамоткой в небо выбросил. Сейчас пыль глотает позади строя и дуется на весь белый свет: тошно ему с бывшей невестой рядом ехать.

Да… в Ясене купчине не обрадуются: не пошел рельм под Берутово крыло. Потому Мэннору с нами лишь до Заставной веси. Оттуда он поведет обратно в Сарт возы с воинской справой.

А мне дале.

Так что же старшинам сказать? И что мне-то отец с матерью скажут?

Горькие мысли набегали на светлые, как тучки на солнышко. А потом и вовсе никаких не стало. Я просто покачивалась в седле, вдыхала запах сухой травы, цветов, хвои, битого подковами камня, и мне было хорошо.

Вдоль канав по обочинам пламенел шиповник. Словно воротилась весна.

Глава 15

Слово свидетеля. Раннор

Самое гадкое в рвоте — запах.

От него всплывает, казалось, начисто отторгнутое, загнанное в недоступные глубины: тонкий звон то ли насекомых, то ли раскаленного воздуха и раздутые желтые тела на мостовой. И сытое карканье Вороньей башни. Обожравшиеся вороны на зубцах, которым лень даже пошевелиться, не то что взлететь. Толчок твердого клюва в надглазье и закупоривший горло комок тошноты.

А потом стриженные в скобку темные волосы, падающие на серые, круглые от страха и жалости глаза: где-то немыслимо высоко и странно.

— Ран-нор! Ран-нор! Ран-нор!

— Мэннор!!

Имя брата вбивает меня в явь — как виском о каменную стену. Хотя деревянная — тоже не пух. Противно колотятся руки. Я убираю их за спину.

Дурная примета — спать на закате.

Лучи низкого солнца, проникая в окошко, наполняют чердак густой ягодной кровью. Кажется, даже малиной пахнет. Я мотаю головой, и непривычно отросшие волосы закрывают мне глаза. Я безжалостно деру их частым гребнем. Вдыхаю усилившийся запах мыла: брат всегда любил роскошь. Где-то здесь есть и зеркало — Морталю без него не обойтись. Но я обхожусь вполне: мое сходство с Мэннором слишком режет глаза, чтобы лишний раз себя разглядывать.

Я сжигаю на жаровне застрявшие в зубчиках гребня волосы: среди них попадаются седые. Потягиваюсь до хруста. Разглаживаю штаны и рубаху, в которых спал. Разогреваюсь, делаю несколько движений с клыком: вот про что не следует забывать никогда. Ополаскиваю лицо и руки, выплескиваю воду за окошко. Бриться, пожалуй, еще не обязательно. Изо рта постепенно исчезает неприятный вкус.

На табурете у постели сложена чуга, поношенная, но добротная: лиловеют по алтабасу тканые узоры, мерцает серебряная росшивь. Свернувшись, залег поверх кожаный с фигурными бляшками пояс, тускло светятся кольца на ножнах. Прислонились к ножке табурета сапоги. Все братнино…

Вот и сбылась мечта глупца.

Снизу уговоренным стуком стучат по дверце. Я сдвигаю засов. Прежде всего, в отворе появляется объемистая сума. Следом, кряхтя, вылезает Морталь. Опускает крышку, запирается. Хозяйственно отряхивает одежку. Скупыми движениями извлекает и раскладывает еду. На столе вырастают запечатанный кувшин — похоже, с медом, — каравай, яблоки, сыр. Венцом служит глиняный горшок, замотанный в полотенце. Из-под накрыви его благоухает пареное мясо с приправами. Величина горшка устрашает.

— Прошу господина Мэннора пожаловать за стол…

Отчего я вздрагиваю? Мог бы уже привыкнуть. Привык же когда-то к имени Илло. И быть наемником привык. И корчить жениха Золотоглазой тоже не на веревке тянули… Правда, моему рыцарю не принято отказывать.

Морталь приметлив, и косится неодобрительно. Донос в уме составляет, не иначе. Но молчит.

Мы усаживаемся. Главный Гортов соглядатай отбивает горлышко кувшина, открывает горшок с вепрятиной, и я чувствую, что никакие воспоминания и опасения не отшибли у меня вкуса к еде. Тем более, что Морталь поесть любит и умеет. За счет господина — особенно.

Я наслаждаюсь роскошным ужином — два дня, пока Морталя не было, я только и ел, что твердый сыр, распуская его в воде. В городе я представлялся до сих пор обычным гонцом от Золотоглазой, ликующие ясеньцы меня развесив уши слушали, а потом поили. Конечно, не тем вином, что водилось в нашем доме когда-то, но зато много и крепким. Отчего и приходилось по утрам в еде осторожничать.

Я вдруг чувствую что-то странное…

За спиной у меня внешняя, толстая стена… Клык на поясе, где обычно… Танто в рукаве… Морталь не тревожится, — значит, он-то ничего не чует.