Шрифт:
«В конце октября Гейзенберг решил посетить Нильса Бора. Ему хотелось узнать отношение великого датского физика к моральному аспекту ядерных разработок». «…Кардинал немецкой теоретической физики ездил к Папе за отпущением грехов», — так не без язвительности впоследствии характеризовал эту поездку профессор Йенсен» (стр. 127).
«Гейзенберг спросил Бора, имеет ли физик моральное право работать в военное время над созданием атомной бомбы. Бор ответил вопросом на вопрос: поскольку Гейзенберг заинтересовался этим, то не означает ли его вопрос, что он не сомневается в практической возможности использовать в военных целях расщепление атома. Гейзенберг мрачно отметил, что теперь он убедился в этом» (стр. 127).
В письме к ученому Бете Гейзенберг сообщил о позиции оставшихся в Германии физиков:
«Германские физики не имели желания делать атомные бомбы и были рады тому, что внешние обстоятельства избавили их от необходимости принять решение…» (стр. 342).
Под внешними обстоятельствами Гейзенберг понимал «гигантские технические усилия», которые необходимо было приложить для практической реализации атомного проекта. Исследования в Германии, по свидетельству Гейзенберга, «никогда не заходили столь далеко, чтобы потребовалось принимать окончательное решение об атомной бомбе» (стр. 342). Почему они «не заходили далеко» и почему не принималось решение об атомной бомбе? Невольно возникает вопрос: что же побуждало ученых Германии проводить исследования, если они уходили от принятия решения по атомному оружию? На этот вопрос в книге имеется ответ, высказанный рядом ученых — участников «уранового проекта», как он назывался в Германии.
«Причины, по которым ученые вообще соглашались участвовать в атомном проекте, сильно отличались от мотивов, побудивших их заокеанских коллег взяться за аналогичные работы. Разумеется, сказывалось и присущее каждому ученому… желание работать на переднем крае науки, но немалую роль играли и «предвходящие» обстоятельства» (стр. 63).
Профессор Маттаух, например, утверждал, что это участие давало возможность избавить молодых физиков от призыва в армию. Профессор Лауэ, подтверждая слова Маттауха, также считал важнейшей задачей тех лет спасти молодых физиков от фронта. По словам профессора Вайцзеккера, который сам тогда был еще молод, он вынужден был подписать контракт с военным министерством в 1939 году лишь потому, что все остальные исследовательские работы не спасали его от службы в армии.
Профессор Герлах, один из основных руководителей урановых исследований, вспоминает: однажды начальник личного секретариата Геринга спросил у него, «позволят ли проводимые урановые исследования хоть когда-нибудь создать атомную взрывчатку. Герлах доверительно ответил, что этого не случится. Тогда оторопевший секретарь попытался выяснить, для чего же в таком случае ведутся исследования. Герлах ответил, что рейх должен выиграть не только войну, но и следующий за нею мир; если Германия пренебрежет исследованиями в такой жизненно важной области, как атомная энергия, другие страны быстро опередят ее и тогда Германия проиграет мир» (стр. 307).
Герлах, очевидно, свою миссию видел прежде всего в спасении «немецкой физики от печальной участи, ожидавшей ее в случае гибели ведущих ученых и педагогов на полях войны» (стр. 344).
Самым примечательным «в эпоху правления Герлаха явилось то, что, несмотря на войну, основные усилия ученых сосредоточились не на военной тематике, а на исследованиях, не имевших к ней прямого отношения, — пишет Ирвинг.— Так, Герлах позаботился об обеспечении аппаратурой и оборудованием исследовательских групп в Гёттингене и Берлин-Далеме. Обе они занимались чисто физическими исследованиями» (стр. 270).
Еще задолго до вступления Герлаха в должность германское правительство бросило лозунг: «Немецкая наука — для войны!».
Однако профессор Герлах все фонды и привилегии, выхлопотанные для уранового проекта, стремился обратить на дальнейшее развитие науки. «Он читал правительственный лозунг как бы наоборот: «Война — для немецкой науки» (стр. 271).
Ирвинг пишет о том, что «упор во всех работах неизменно делался на теорию, а не на практику» (стр. 341) и «в немецких научных кругах нередко шли на хитрость и, пользуясь некомпетентностью ответственных руководителей, добивались возможности проводить научные исследования, которые выдавались за исследования военного характера, но которые зачастую не могли оказать в войне ни малейшей помощи» (стр. 345). На отношениях европейских ученых, эмигрировавших из гитлеровской Германии, и многих из немецких ученых третьего рейха ярко прослеживается, какое важное значение имеют цели, во имя которых решается трудная проблема. Многие из ученых, работавших над урановым проектом, не сочувствовали Гитлеру и не хотели его победы.
Приятель Герлаха профессор Розбауд, услышав в последние дни войны об успехах экспериментов на атомном реакторе, воскликнул:
«Слава богу, это случилось слишком поздно!» (стр. 319).
Работы над урановым проектом начались тогда, когда Германия лихорадочно готовилась ко второй мировой войне и военные не были убеждены в необходимости ядерных исследований. Начальнику исследовательского бюро при департаменте армейского вооружения в военном министерстве Дибнеру многие говорили; «Ничего не выйдет из вашей ядерной физики!». А его начальник Шуман, состоявший одновременно военным советником при Кейтеле, не раз кричал:
«Когда же вы, наконец, прекратите свои атомные бредни?!» (стр. 51).
Ученые жили в атмосфере страха и взаимного недоверия. Самым главным их стремлением было уберечь себя от возможных провокаций, так как в каждом институте среди сотрудников находились тайные агенты и осведомители.
Немецкие ученые боялись требовать больших капиталовложений, не желая брать на себя ответственность. Тем более, что действовавшие в то время приказы фюрера «полностью исключали любые возможности сосредоточить на производстве атомной бомбы необходимые гигантские ресурсы» (стр. 146).