Шрифт:
— Нет, не трогай! Это зелья. Кстати, Ар Минэль, — Амалирос никогда ничего не бросал на полдороги и не забывал. — Дайте им эти три склянки — и пусть пьют залпом. Записывайте ощущения. Да не свои! Пусть они расскажут, что чувствуют. Нарвис, не забывайте махать руками. Смотрите, Тиалас, кажется, сработало! Видите, как крайний на меня смотрит — с обожанием. Так, это у нас… ах, это у нас та самая настойка с неожиданным эффектом обел… обалдения. О! Как его мотает, а? Что он там бормочет, Ар Минэль, повторите! Нет, Тиалас, там ничего смертельного — бетель, настойка полыни и маковый сок, ну и всякая чепуха по мелочи. Кто я? Птичка? Какая птичка? Клювастенькая? Дайте остальным того же самого, хочу убедиться, что эта штука на всех одинаково действует… Что он там воркует? Скажите ему, что он не мой птенчик! И ему больше не дадут поклевать из этой склянки. Что значит, он у Вас её отнял?! Свяжите его — он в буйство впадает! Ладно, остальное завтра вечером допьют. С Вами Ар Минэль любой научный эксперимент провалить можно. Всё. Уводите их отсюда! Мастера, жду вас завтра с утра. И приготовьте, что-нибудь такое, чтобы не только мне понравилось. У детей все-таки Мать есть. Нарвис… уснул. На радостях. Тиалас, скажи мне как друг, у меня что — нос великоват?
— Амалирос, — Озерный Владыка понял, что новая проблема обрисовалась четко и ясно. — У тебя вполне нормальный нос. Ну, хорошо — тонкий, изящный.
— То есть, как клюв?!
— Темный, если не прекратишь, я скажу Элермэ, что ты не только пил человеческие зелья, но и подцепил человеческие сомнения.
— Скажешь?
— Скажу!
— Вот так вот и скажешь, да? Что я тут чуть не умер от несчастной любви? Ты настоящий друг Тиалас! У меня у самого не получится. Я про себя такое сказать не смогу. Благодарю тебя!
— Постой, постой… Ты же ей, кажется, даже не признался… Ах ты, Выползень! И я за тебя буду про любовь рассказывать? Нет! Сам скажешь, а я про настойки только добавлю. Еще у меня есть письмо твоей Матери. Я в Озерный Край только копию отослал. А это хотел себе оставить. Очень приятно было перечитывать. Но для такого дела, ладно, я его Элермэ отдам. Тебе читать не дам, и не проси! Все-таки это письмо было адресовано мне. Твоей Матерью… Там так живописно рассказано, как ты упиваешшшься ядом, натираешься жуткими растениями, извиваешься от чесотки и орешь диким голосом! Ну, просто смерть героя в лучших светлых традициях — от любви и в муках. Тебе такое вредно читать — ты будущий отец. Поверь моему опыту — у меня пятеро детей, а у тебя впереди сложные роды… Ты что мне подлил, а Тёмный? Тём…
Амалирос не любил, когда ему не дают то, к чему он имеет непосредственное отношение. И с каких это пор Тиалас имеет право решать, что давать читать Элермэ, а что нет?
Полночная луна робко заглянула под своды арок. Черный камень стен искрился в её свете. На столе грела одинокая свеча. В кресле с блаженной улыбкой спал Светлый эльф. Второй был уложен на кресло побольше и укрыт плащом. И только беловолосый Темный, с хищным профилем, не спал. Он читал. И перечитывал снова:
«Тиалас — ты сам отец! Ты должен понять чувства матери, которая может потерять сына! Мой идиот — старший — совсем сошел с ума. Он решил, что влюбился. Но это пустяки — пройдет. Если он выживет. Вчера привезли последние составляющие для зелий. Не обижайся на него — он думает, что на него навели Светлые Чары. Сегодня он выпил то ли тридцать, то ли двадцать склянок сразу. Остальное закапал в нос, налил на постель и размазал по себе. Смрад стоит такой, что даже ветер не спасает. Потом извалялся в листьях сумаха и теперь лежит чешется. Если бы ты видел, как у него изо рта течет и пузырится синяя пена! Тиалас — это самое страшное, что я видела в жизни. Я думала, что это — уже конец. К счастью, это оказался всего лишь порошок индиго, который был в составе какого-то „зелья“. Он намерен съесть пирог с дерезой, как только у него пениться перестанет! Я не могу на это смотреть. Приезжай как только позволят дела! Я не знаю, где эта Светлая змея, а то бы сама её приволокла, только бы он перестал есть и пить эту гадость. Разрешаю побить — пусть лучше лежит полумертвый, но не тянется к этой отраве, чем мертвый. С трудом подменила сок цикуты на гороховый отвар. Помогло не надолго. Выпил полчашки розового масла, заел капустой и теперь кричит от горя. Он и так-то розы не любил. Вспомни вашу детскую дружбу.
С надеждой на лучшее,
Фиритаэ
Несчастная Мать».
Хорошая у него все-таки Мать. Просто замечательная! Как трогательно… Гороховый отвар… в сочетании с розовым маслом — тут не только закричишь и капустой подавишься. Если Элермэ хоть что-нибудь смыслит в зельях — ей должно понравится. Действительно, впечатляет.
Амалирос аккуратно положил письмо на место и прикрыл своего Светлого правящего Собрата вторым плащом сверху. Приехал же! Ну, почти как друг. А вмешиваться в семейную жизнь Темных со своими Светлыми решениями, это никуда не годиться. Так что — все по честному. Можно считать, что вот теперь он, как Повелитель, план одобрил.
Глава 3
Запретный лес пугал, как ему и положено, страшными звуками и сотканными из низинного тумана мордами чудовищ. Но боится тот, кто убегает. Полдня внутри кошмара гарантированно превращают страх в привычку. Потом появляется любопытство. А у некоторых — даже вдохновение. В пестрой компании покорителей Предела самым вдохновленным оказался Сульс. Ему не давали покоя безвременно погибшие трофеи. По словам Вайолы, выходило, что никто не озаботился снять чучела «кабаньих голов» со стен зала старого обветшалого Замка Руалон. Творцу было обидно: он так старался, превращая деревенских свиней в секачей — красил, клыки чучелам приделывал. Все — зря! Теперь у его нофера Замок будет, как у самого захудало рыцаря. Правда, оставалась надежда на За-Предельную живность. Если этот туман рисует такие страшные и ужасные рожи, то может, оно и к лучшему. Один такой зверь, и благородный Крист Руалон станет «победителем чудовищ».
Морнин поначалу опасался за Исильмэ. Но его нежная подруга, которая всю дорогу только и делала, что беседовала с Вайолой, проявила чудеса выдержки. Ни одного «оха» или «аха». К морокам она выказала полное пренебрежение, заодно сообщив Аль Манрилю, что он слишком изнежен, никогда не жил с выползнями, а по сравнению с портретами «работы Сульса» все эти изображения просто меркнут. Сульс был польщен. Упомянули-то его шедевры, а не работу Повелителя Темных. Так, под рассказы о том, как Даэрос на расстоянии скопировал всех «предков» нофера Руалона на стены в личных покоях Амалироса и доехали до того места, где этот Даэрос намеревался преодолевать непреодолимое. Эльфы привязали лошадей к корявым соснам и двинулись в сторону от временной стоянки. Лошаками занялся Гройн, а Расти от нечего делать учил Пелли не бояться и разбивать «страшенных чучел» веточкой. Даэрос и Нэрнис, прихватив Морнина, отправились не просто побродить, а совещаться.
Сульс устроился на пологом камне, и как положено художнику, принялся испытывать творческие муки. Или просто — муки, связанные с творчеством. А помучиться было чем. Оказалось, что его работы, перенесенные на стены силой Даэроса, не понравились этому Амалиросу, которого, несомненно, надо было опасаться и уважать. Но были и некие сопутствующие подробности, над которыми он как художник, не мог не задуматься. Он узнал, что среди Темных эльфов у него нашлись неведомые почитатели. В основном, из молодежи. Даже новое течение в живописи зародилось: в стиле Сульса. А Повелитель Амалирос назвал это течение вредным, тлетворным и — запретил. Всякий живописец знает, что запретить творить другому живописцу можно только из зависти. Бывший оружейник почувствовал, как в его душе рождается сладкая истома. Творческое признание, слава, зависть сильных мира сего! Это же надо: он, Сульс — опальный художник, которому завидует страшный Темный эльф. Завидует, вдохновляясь его шедеврами.