Вторая половина дня догорела стремительно, словно бенгальский огонь. Я сколотил завтрашнюю страницу, да еще отвоевал приличный кусок у объявлений и вновь мог поздравить себя с тем, что день прожит не зря. А за ночным рубежом ждала суббота, и я планировал поработать, наконец, над собственным рассказом, давно уже обдуманным и выношенным, и предпринять кое-что еще. Тихий голос Наташи, назвавший шесть цифр телефонного номера, звучал в ушах подобно наваждению Германна. Дождавшись, когда Цыгульский умчится в секретариат, я набрал эти врезавшиеся в память шесть цифр, недоверчиво вслушиваясь в себя - там, внутри, происходило нечто очень похожее на замирание сердца.

– Технический, - сказала трубка суровым мужским голосом, и я сообразил, что знаю о Наташе только то, что она Наташа. Ни отчества, ни фамилии. Но приходилось полагаться только на эту скудную информацию и, поздоровавшись, я чуть заискивающе попросил: - Мне Наташу, если можно.

– Звоните еще раз, в лабораторию, - буркнула трубка.
– Я не буду снимать.

Информация принимает почти лавинообразный характер, думал я, крутя диск. Наташа, оказывается, работает в лаборатории.

На этот раз мне не пришлось никого просить, потому что голос женщины, отозвавшейся на мой звонок на другом конце провода, был голосом Наташи.

– Слушаю вас.

– Добрый вечер, Наташа. Это я.

– Здравствуй, Алеша, - после секундной заминки ответила Наташа и мне показалось, что ее голос потеплел.

Черт возьми, оказывается, я волновался как старшеклассник! Откашлявшись, я решил не тратить время на словесную паутину и сразу внести конкретное предложение. Об этом я и сказал Наташе. Я сказал:

– Наташа, я решил не тратить время на словесную паутину - у меня конкретное предложение.

Говорил я, словно дрова рубил. Не знаю, что уж на меня нашло, но, ей-Богу, почему-то невыносим мне стал разный там вербальный, так сказать, охмуреж.

– Готова выслушать твое конкретное предложение.

Тон у нее был отнюдь не шутливый. Как и у меня.

– Наташа, хотелось бы с тобой встретиться. В субботу. Не возражаешь?

Теперь я уже не дрова рубил. Я прыгал в прорубь. Вылезал - и снова прыгал.

– Не возражаю. Жду в гости, только не раньше трех.

Я немного растерялся. Собственно, ни на какие гости я не рассчитывал, а рассчитывал на прогулку по городу, на обед в ресторане. Гос-споди, да оказывается, я просто извелся от одиночества, хотя никогда не задумывался об этом. Не позволял себе задумываться.

– Нет-нет, не раньше, - торопливо сказал я, замялся, потом неуверенно добавил: - Ты извини, может быть, я навязываюсь, может быть, у тебя какие-то свои планы?..

– Я бы так и сказала, не переживай.
– Я чувствовал по голосу, что на улыбается.
– Я же не приглашаю тебя раньше трех, потому что там действительно свои планы... Ой, тут уже телефон нужен. До завтра, Алеша.

– До завтра.

Я положил трубку и некоторое время сидел с закрытыми глазами, пребывая в каком-то невесомом состоянии, из которого меня вывел взъерошенный Цыгульский. Он ворвался в комнату и сразу закричал в телефон, собирая свою братву на уик-энд. Меня он не приглашал. Он знал, что у меня свой уик-энд. Устоявшийся, традиционный, нарушаемый лишь в исключительных случаях. А именно: постирать и погладить все, что можно, чтобы хватило на следующую неделю. Помыть полы. Сварить большую кастрюлю нехитрого супчика, чтобы хватило, опять же, на всю неделю. И с утра сесть за письменный стол. Как там у Лермонтова или Пушкина? "В уме своем я создал мир иной и образов иных существованье..." Сидеть и создавать миры. Да, модус свой вивенди я старался выдерживать педантично, хотя и не всегда получалось.

Домой я опять шел в невесомом состоянии. Что-то со мной творилось, удивительное творилось, давно забытое, навсегда, казалось, вычеркнутое из жизни. Когда-то я возвращался домой по рассветным майским улицам и, с разбегу подпрыгивая, срывал с веток нежные зеленые листья. Чистыми были улицы, и чистым было небо, и впереди расстилалась почти бесконечная счастливая жизнь... Где-то сейчас эти улицы, где безмятежное небо?

И пускай сегодняшний вечер будет сплошной постирочно-помывочной прозой, думал я, шагая в вечернем сыром тумане, зато завтра меня ждет поэзия. Поэзия творчества. Поэзия свидания. Я поймал себя на этих сентиментальных мыслях, способных слащавостью своей заменить сахар вместе с талонами, сконфузился и весь оставшийся до подъема путь деловито размышлял о том, стоит ли отдавать в химчистку серые брюки или проще и быстрее будет постирать их самому.

В окнах Рябчунов горел свет, на балконе застыла фигура Бориса. Огонек сигареты разгорался и угасал, словно сигнал бедствия.

– Ну что?
– спросил я, остановившись у фонаря.

– По-прежнему, - коротко ответил Борис, бросил окурок в черные кусты под балконом и, ссутулившись, ушел в комнату.

В почтовом ящике оказались газеты и письмо. Я сунул корреспонденцию под мышку, поднялся по лестнице и осторожно миновал квартиру Рябчунов. И только открывая свою дверь понял, что невольно стараюсь производить как можно меньше шума, как это бывает, если в доме большое несчастье...

Утром меня действительно ожидала поэзия. В прямом смысле. Закончив гладить и подготовив к работе письменный стол - стопка бумаг, ручка, пепельница, сигареты и спички, - я налил себе чашку чая и направился было в комнату, но обнаружил на холодильнике так и непрочитанные вчерашние газеты и письмо. Проведя весь вечер в трудах праведных, я совсем позабыл о своей почте.

Письмо было адресовано мне, написал его некто Мифрид В., живший, судя по обратному адресу, в трех кварталах от меня. Мифрид, как явствовало из письма, была особой женского пола, сочиняла стихи, и опустила письмо в мой почтовый ящик "для верности", как она поясняла, чтобы оно не затерялось в редакционной почте и попало по назначению. То есть, в мои руки.