– Мама, почему ты мне не звонишь?

– Зачем?

– Просто поговорить.

– Тебе больше заняться нечем? Если что-то случится, я позвоню. Точнее, тебе позвонят. Ты же знаешь, я паспорт всегда с собой ношу. Чтобы легче было опознать.

– Мам, перестань так шутить. Пожалуйста. Я уже не воспринимаю такие шутки.

– Что ты от меня хочешь? Я уже старая и тупая.

– Неправда. Ты еще молодая и мудрая.

– Я уже давно ничего в этой жизни не понимаю. Не хочу понимать. Уже ничего не хочу.

Я смотрю на Симу и хочу... Хочу быть ей должна. Столько, сколько смогу. Столько, сколько выдержу. И пусть она пьет из меня кровь. Пусть всю выпьет, только не перестанет во мне нуждаться. Пусть зовет, просит, требует. Моя мама мечтала о том, чтобы я выросла сильной и, по ее собственному выражению, «не пропала в этой жизни». Я выросла сильной и теперь хочу, чтобы моя дочь выросла слабой.

– Ты меня хоть любишь?! – кричит мой сын Василий, когда я прошу его сделать то, что он не хочет, – уроки, уборку...

Дети часто об этом спрашивают. И остаются совершенно равнодушными, когда им отвечаешь: «конечно, люблю», «не говори глупости», «как ты можешь такое спрашивать?» и тому подобное. Они хотят слышать «я тебя люблю» через каждые пять минут. К ним нужно подходить и надоедать с поцелуями. Они будут отмахиваться, вытираться и говорить: «Ну хватит!» И будут ждать, когда ты снова подойдешь и начнешь чмокать в шею, в руку, в нос – куда придется.

Когда Вася был маленький, я старалась сдерживаться. Он мальчик, с ним нельзя сюсюкаться, нельзя облизывать. Сейчас я уже не сдерживаюсь. Наверстываю упущенное. Заворачиваю по вечерам в одеяло так, чтобы даже повернуться не смог, и начинаю зацеловывать. Он хохочет и вырывается.

Маленькую Симу целуют все безостановочно.

– Слушай, мы ее уже затискали, – сказала я мужу.

– А зачем мы ее рожали? – удивился он. – Чтобы целовать и тискать.

Я до сих пор спрашиваю у мамы, любит ли она меня... Она меня редко целовала в детстве. И бабушка тоже. Я была не одна такая. Вот не помню я ни одной подружки, которую мама целовала, когда та уходила погулять. Или встречала поцелуем после школы.

– Мама, а тебя бабушка целовала? – спросила я.

– Нет... Тогда время другое было...

– Ты меня хоть любишь?

– Любишь, не любишь... я не понимаю, что это такое. Ты моя жизнь.

– А Вася?

– Вася – моя страсть.

Мне всегда казалось, что мама меня не любит. Когда заставляла мыть полы, поднимая, а не отодвигая стулья. Когда учила готовить. Когда отправляла в новую школу, в другой город, к незнакомым людям...

Только теперь я понимаю, что это была безумная материнская любовь. Только благодаря этой любви мне ничего не страшно в жизни.

Вася стоит в вестибюле роддома. Они с отцом приехали меня встречать. Вася путается в ногах и дергает ручку двери. До этого он лежал с температурой сорок. Всю ту неделю, которую я провела в роддоме. Врач сказала, что это из-за меня – на нервной почве.

– Васенька, малыш, я скоро вернусь. Потерпи еще чуть-чуть! – шепчу я в трубку. – Я тебя очень люблю!

– Я тебя сильнее люблю, – хрипит он.

– Нет, я тебя сильнее.

– Нет, я тебя.

Дома я кормлю грудью новорожденную девочку – Вася уже большой, и я прошу его выйти из комнаты и закрыть дверь. Я вижу, как он смотрит. Это мой взгляд. Муж его называет «вся скорбь еврейского народа». Мне хочется его обнять, посадить на колени и поговорить. Но на руках плачет девочка, Сима, которая не может ухватить грудь.

Вечером Вася застывает в проеме двери.

– Что ты хочешь? – спрашиваю я – Сима только-только уснула.

– Ты... можешь полежать со мной?

– Ты же уже взрослый! – говорит муж. Он страдает от того, что не может лактировать, и на время кормления вынужден выпускать дочь из рук.

Вася уходит. Он не плачет. Плачу я.

Вася нашел своего старого медвежонка и обнялся с ним. Я ложусь, прижимаюсь.

– Ты меня хоть любишь? – спрашивает он.

– Ты моя жизнь, – отвечаю я.

– А Сима?

– И Сима.

– А кого она будет любить больше всех?

– Тебя. Только ты ее тоже люби.

Вася достает сестренку из коляски и, внимательно глядя ей в глаза, говорит: «Я твой старший брат. Я тебя люблю».

Все говорят, что дочь похожа на папу. Но когда она поворачивает голову так, чуть с наклоном – становится копия бабушки. То есть прабабушка. Я это вижу. Это увидела и мама. Она взяла ее на руки и прижала. Так крепко, что я думала – раздавит. Она ей что-то прошептала на ушко. Я не стала спрашивать что. Она часто уходит в себя. Мне кажется, что она до сих пор ругается с бабушкой. Или не ругается, а рассказывает ей про правнуков.