— Нет. Зимой мы уйдем куда-нибудь еще.

— Вам нужно уходить сейчас. Здесь опасно.

— Может быть, — тихо произнесла она, опустив глаза.

— Может быть? Вы видели, что стало с отцом Августином?

— Да.

— Вы полагаете, что вы защищены от подобной участи?

— Может быть.

— Неужели? И почему же?

— Потому что я не инквизитор.

С этими словами она подняла глаза, и я не увидел в них ни слезинки. Ее лицо было серьезным, усталым и раздраженным. Я спросил с искренним любопытством:

— Вы обрадовались возвращению отца Августина? Или он вас только обеспокоил?

— Он имел право беспокоить меня. Вавилония — его дочь, равно как и моя.

— Он заботился о Вавилонии?

— Конечно. До меня ему не было дела. Но когда он узнал наши имена от отца Поля, он захотел увидеть свою дочь. Я могла бы опозорить его на весь мир, когда он приехал сюда с солдатами. Я могла бы все открыть — у него не было уверенности на мой счет. И все же он приехал повидать Вавилонию. — Вдова покачала головой. — И когда он увидел ее, он ничего не сказал. Ему, казалось, все равно. Странный человек.

— А когда он увидел вас? Что он сделал?

— О, он очень разгневался. Он был сердит на меня, потому что я привела Вавилонию в это место. — Недоумение на лице Иоанны сменилось сарказмом. — Он ненавиделАлкею.

— Почему?

— Потому что она с ним спорила.

— Понятно.

На самом деле я чересчур хорошо все понимал. Иоанна нарисовала не слишком привлекательный портрет Алкеи. Выходило, что Алкея допускает опасные вольности в поступках, если не в убеждениях.

— Желала ли Алкея его смерти, как вы думаете?

— Алкея? — вскричала вдова. Она взглянула на меня с изумлением, а затем рассмеялась. Но ее смех быстро умолк. — Вы шутите, наверное. Как вам такое могло придти в голову?

— Вообразите, сударыня, что я не знаком с Алкеей. Откуда мне знать, на что она способна?

— Но их изрубили на куски! Пятерых взрослых мужчин!

— Убийц могли нанять. — В ее взгляде отразился такой ужас и смятение, что я невольно улыбнулся.

— Должен признать, однако, что она не занимает первое место в моем списке подозреваемых, — прибавил я.

Это, кажется, ее успокоило; мы заговорили на другие темы, плавно перемещаясь от погоды в Монпелье к бесчисленным добродетелям отца Августина. Возможно, вы осудите меня, но я испытывал большое облегчение, обсуждая моего патрона с близко знавшим его человеком, который не принадлежал к числу моих братьев монахов.

— Он изнурял себя, — заметила вдова. — Он презирал свою собственную слабость. Я сказала ему: «Ты болен. Если тебе нужно приезжать, то оставайся дольше». Но он отказался.

— Он был упрямый, — подтвердил я. — Не спал ночи напролет, питался одними очистками. Он, должно быть, чувствовал, что его жизнь подходит к концу.

— О нет, он был таким всегда. Это у него в натуре. Хороший человек, но слишком хороший. Если вы понимаете, о чем я.

— Да, понимаю. С таким не уживешься. — Я засмеялся. — И ваша дочь такая?

— Вовсе нет. Она кроткая, как ягненок. А он был как…

— Как орел. — Я учтиво напомнил, что ей следует именовать его «отец Августин».

Интересно, часто ли он думал о ней все эти годы? Если бы у меня была дочь, я бы молился за нее каждый день.

— Вы не похожи на Ав… на отца Августина.

— Не стоит труда напоминать мне об этом, уверяю вас. Я великий грешник.

— Как и я. Он не уставал меня этим попрекать.

— Наказание мира вашего, — сказал я, но сия аллюзия прошла мимо нее.

— Поверьте мне, никто из нас не совершенен. А дочь свою он тоже бранил?

— О нет! Никогда. Нельзя бранить Вавилонию, потому что она не в ответе за свои грехи. — Впервые я увидел, что глаза у нее увлажнились. — Он любил ее. Я уверена в том. У него было доброе сердце, но он его стыдился. Бедный. Бедный, а я так и не сказала ей…

— Не сказали чего?

— Что он ее отец, — всхлипнула вдова. — Сначала она его боялась, а я все выжидала. Она уже начинала к нему привыкать, а он стал ей улыбаться… это так жестоко. Так жестоко.

— Да, — согласился я.

Вид ее слез убедил меня, — а это редко со мной случается, — что Иоанна никоим образом не виновата в смерти отца Августина. Слезы дались ей нелегко, они были выстраданы и свидетельствовали о глубокой скорби.

Эта влага, орошив сухую глину моих чувств, едва не подвигла меня потрепать ее по руке. Но я сдержался.