— Вы хотите, чтобы я покормил вас? — озабоченно спросил я. Однако, когда я отщипнул хлеба и вложил ему в губы, он отвернулся.

Вздохнув, я встал и обратился к отцу Августину:

— Адемар полностью признал свои заблуждения, но упорствует в них. Отец Жак велел, чтобы всех свидетелей и грешников, которые отвергают покаяние, держали на хлебе и воде, дабы телесные муки открыли их души для света истины. — Я помолчал, превозмогая дурноту, вызванную спертым и зловонным воздухом помещения, и закончил: — Но Адемар возложил на себя немного более строгий пост, чем следовало бы.

Отец Августин склонил голову. Затем он приблизился к узнику, воздел руку и произнес:

— Покайся, и будешь спасен.

Адемар посмотрел вверх. Открыл рот и тихим потусторонним голосом проскрипел, точно дерево на ветру:

— Покайся, и будешь спасен.

Я кашлянул, чтобы не рассмеяться. Адемар был неисправим.

— Отрекись от своих ошибок и приди к Господу, — потребовал отец Августин, еще более сурово. Адемар тотчас же ответил:

— Отрекись от своих ошибок и приди к Господу.

Переводя взгляд с одного на другого, я с тревогой отметил их очевидное сходство. Оба были так же неподвижны, непреклонны, как медная гора Захарии.

— Твоя жизнь тебе не принадлежит, ты не волен окончить ее по своему желанию, — сообщил заключенному отец Августин. — Если понадобится, я велю завтра устроить тебе аутодафе. Не думай, что твои трусливые уловки спасут тебя от костра.

— Я не трус, — каркнул Адемар, загремев своими цепями. — Если бы ты и вправду был слуга Богу, а не ходячая свинья-копилка, ты бы знал, что голод кусает сильнее огня.

На этот раз я не выдержал и рассмеялся:

— Так можно сказать обо мне, но никак не об отце Августине. Слава отца Августина идет впереди его: он знаменит тем, что пищей ему служат крапива и обглоданные кости. Он-то знает, что такое голод.

— Тогда ему должно быть известно, что это медленно, очень медленно. Костер — это быстро. Если бы я был трусом, я сам бы бросился в огонь. Но я не трус.

— Вы трус, — сказал я. — Вы трус, потому что вы приговорили маленькую девочку к смерти и ушли. Вы бросили ее родителей одних слушать ее плач. Так поступают трусы.

— Я не ушел! Я остался до конца! Я видел, как она умирает!

— Готов поспорить, вам это понравилось. Я знаю, какого вы мнения о детях. Вы сказали беременной женщине, что плод дьявола осквернил ее чрево.

— Ты блуждаешь в потемках, глупый монах! Ты не разумеешь этих таинств.

— Верно. Я не в состоянии уразуметь, зачем вы отдаете жизнь за ложную веру, которая однажды исчезнет, ибо исповедающим ее возбраняется иметь потомство. Глупец! Зачем вы обрекаете себя на смерть, если, согласно вашей вере, ваша душа может вселиться в цыпленка или в свинью? Или даже в епископа?Да простит меня Господь!

Адемар отвернулся к стене. Он закрыл глаза и погрузился в молчание. Поэтому я адресовал свою следующую реплику отцу Августину:

— С вашего позволения, отец мой, я мог бы велеть Понсу принести сюда отличных фаршированных грибов… возможно, вина, медовых пряников… что-нибудь для возбуждения аппетита.

Отец Августин нахмурился и нетерпеливо тряхнул головой, как будто мои слова ему не понравились. После чего, хромая, направился к двери.

— Адемар, — сказал я, прежде чем последовать за ним. — Умерев в этой камере, вы ничего не добьетесь. Но если вы умрете на виду у людей, они, возможно, будут тронуты вашей отвагой и твердостью. Ваше голодание не чинит мне неудобств, напротив — оно мне помогает. Менее всего я желаю делать из вас мученика.

Отец Августин ожидал меня в коридоре, когда я покинул камеру Адемара. В коридоре было очень шумно, потому что тюрьма — это шумное место (сколько бы соломы вы ни клали на пол, каждое слово отдается здесь таким эхом, будто это ведро, ударяющееся о дно каменного колодца), а камеры набиты озлобленными, страдающими людьми. Тем не менее он понизил голос, говоря со мной.

— Ваши слова необдуманны, брат мой, — сказал он по-латыни.

— Мои слова?..

— Называть это отродье сатаны мучеником, упоминать о сочувствии к нему толпы…

— Отец мой, ему нужен только предлог, — отвечал я. — Один предлог, чтобы поесть, и он сделает это. Я дал ему этот предлог. Поскольку вы, как мне кажется, преувеличивали, обещая ему завтра аутодафе.

— Да, верно, — согласился он.

— Вот именно. Если он не поест, он может умереть к завтрашнему дню, а уж к концу недели — непременно. А смерть в заключении… это нежелательно.

— Нет, — сказал отец Августин. — Этот сорняк безбожия должен послужить примером остальным.