— Понятно. То-то я думал, откуда в твоих рассказах все эти католические мотивы…

— Да нет, просто мне нравятся разные мелкие уловки, к которым прибегает католицизм.

— И вы, конечно, принадлежите к епископальной церкви? По крайней мере, к пресвитерианской.

— Да, мы ходим в пресвитерианскую церковь. Они ходят. На Рождество. О-о, я помню, один раз мы пошли в тот знаменитый ресторан, на Маунтан-Лебанон, и я заказал крем-соду. Боже, как они орали. Говорили, что это слишком еврейское блюдо. Так что моя близость к иудаизму ограничивается заказом крем-соды.

— Опасная близость, — очень серьезным тоном заявил Крабтри. — Того и гляди, начнешь носить на макушке маленькую черную шапочку.

— В таком случае, — перебил я Крабтри, — тебе должен был понравиться пасхальный седер. И семейство Воршоу — как они тебе?

— Интересная церемония, — сказал Джеймс. — И они тоже очень милые люди.

— Ты почувствовал себя евреем? — спросил я, решив, что, возможно, поэтому ему взбрело в голову стащить огарок поминальной свечи.

— Нет, не особенно. — Он сполз вниз и, положив затылок на спинку сиденья, стал смотреть на холодные звезды, мерцающие в просветах между ветвями деревьев. — Я никем себя не почувствовал, вернее — почувствовал, что я никто. — Он произнес еще какую-то фразу, но мы ехали в открытом автомобиле, встречный ветер подхватил последние слова Джеймса и унес их в темноту.

— Извини, я не расслышал. Что ты сказал?

— Я сказал, что я никто.

Подъехав к дому, мы обнаружили, что входная дверь открыта настежь. Во всех комнатах горел свет, из гостиной доносилась тихая музыка.

— Есть кто живой? — позвал я, переступая порог дома. Молчание. Я заглянул в гостиную — пусто. На ковре валялись раздавленные чипсы, кассеты и конверты от пластинок были раскиданы по всей комнате. Кто-то пристроил полную окурков пепельницу на подлокотнике кресла, после ухода курильщика пепельница перевернулась, окурки раскатились по бледно-зеленой шелковой обивке кресла. Я прошел через столовую, заглянул на кухню и забежал в прачечную в поисках оставшихся в живых обитателей дома, собирая по пути пустые банки из-под пива и выключая за собой свет.

— Никого нет. — Я сделал круг и вернулся в холл, где остались Крабтри и Джеймс. Они тоже исчезли. Я направился вслед за ними в гостиную, чтобы узнать, не найдутся ли желающие выкурить вместе со мной косячок и пощелкать пультом телевизора в поисках приличной ночной программы, но не успел сделать и пары шагов, как услышал легкий щелчок — дверь, ведущая в спальню Терри, тихо закрылась.

— Крабтри, — позвал я испуганным шепотом.

Последовала секундная пауза, затем дверь приоткрылась, в щелке показалась голова Крабтри.

— Да-а? — протянул он. В его голосе слышалось легкое раздражение. Я застал Крабтри как раз в тот момент, когда он, жадно щелкая клыками, собирался приступить к трапезе и уже успел заправить за ворот рубашки белую крахмальную салфетку. — Что, Трипп?

Я стоял, сунув руки в карманы брюк, и переминался с ноги на ногу. Я не знал, что сказать. Мне хотелось попросить его остаться, поболтать со мной, как когда-то мы болтали ночи напролет, сидя напротив друг друга за маленьким столиком в каком-нибудь симпатичном кабачке Милуоки. Мне хотелось сказать ему, что я вряд ли выдержу еще одну ночь в пустой и холодной спальне. И спросить, осталось ли в моей жизни хоть что-нибудь настоящее — реальность, на которую можно опереться, надеясь, что завтра она не растворится, как дым.

— Вот, держи. — Я вытащил из кармана пакетик с надписью «Сладкая киска», который сегодня утром приобрел в супермаркете по дороге в Киншип.

Я швырнул ему блестящий пакетик, Крабтри ловко поймал его одной рукой. — Носи на здоровье.

Он прочел многообещающую надпись о волнообразных щупальцах наслаждения, сделанную дрожащими зелеными буквами, и расплылся в счастливой улыбке.

— Спасибо. — Крабтри собрался закрыть дверь.

— Крабтри!

Его голова снова высунулась из-за двери.

— А мне чем заняться? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Почему бы тебе не заняться твоей книгой? — Терри грозно сверкнул на меня глазом. По его насмешливому тону я понял, что он видел рукопись; вопрос о том, понравились ли ему «Вундеркинды», отпал сам собой. — Она ведь почти готова, разве не так?

— Да, почти, — согласился я.

— Вот и отправляйся заканчивать свой роман, — отрезал Крабтри.

Он втянул голову в щелку и решительно захлопнул дверь.

Я поплелся обратно в кухню и, прижавшись ухом к двери, немного послушал, что происходит внизу, в комнате Ханны. Однако не расслышал ничего, кроме сонного дыхания самого дома. Деревянная поверхность у меня под щекой была жесткой и холодной. Укушенная лодыжка пульсировала тупой болью, я вдруг понял, что она ныла последние несколько часов. Неожиданно боль стала нестерпимой. Я понимал, что должен поехать в отделение неотложной помощи в Шейдисайд и показать ногу врачу. Но вместо этого я пошарил среди стоящих на столе бокалов, пивных банок и пластиковых стаканчиков и, отыскав недопитую бутылку «Кентукки», плеснул себе хорошую дозу анестезирующего средства. Со стаканом в руке я прошел через холл и открыл дверь в кабинет. Бросив взгляд на письменный стол, я увидел, что он пуст — рукописи на привычном месте не было. В первое мгновение меня охватила паника, однако я быстро вспомнил, что разрешил Ханне забрать рукопись к себе в комнату.

— Привет.

Я вздрогнул и повернул голову. На зеленом диване сидел какой-то человек и внимательно смотрел в экран телевизора. Звук был выключен. Я узнал одного из моих бывших студентов: парня с козлиной бородкой, который бросил мой курс, решив, что такая псевдофолкнеровская бездарность, как я, вряд ли может научить чему-то путному. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и сжимал вылезающими из драных джинсов коленями большую пластиковую бутылку пива. Парень одарил меня широкой улыбкой, словно он был старым другом, который весь вечер терпеливо дожидался моего возвращения. Рядом с ним валялась открытая книга: «Пойма большой реки» — прочел я перевернутое кверху ногами название, — вероятно, книга не вызвала у него особого интереса.