— Ах да. Помню, вы об этом говорили за обедом. Но неужели ваш инспектор думает, что… тот, кто это сделал, поставит галоши обратно в шкаф? Ерунда… О чем бишь я говорила, когда эта идиотка…

— Вы говорили, что Стивен Протеру за десять лет не пропустил ни единого рабочего дня. А по виду он вовсе не такой уж здоровяк. Неужели он никогда не болеет?

— Лет десять назад у него случилось что-то вроде нервного расстройства… — Лиз Уэнхем произнесла слово «расстройство» осуждающим тоном. — Отсутствовал неделю или две. Но это было в первый и последний раз.

— Переработал?

— От работы не болеют. Наверное, какие-то душевные переживания. — Тон ее явно показывал, что душевным переживаниям она сочувствует ничуть не больше, чем нервному расстройству.

— Это было в сорок седьмом году?

— Не понимаю, почему это вас интересует? Но все же. В сорок седьмом? Помню только, что это было в тот год, когда мы выпустили «Погребенный день». Стивен его редактировал. Выпуск книги задерживался из-за его болезни. — Лиз повернулась и сняла книгу с полки за спиной. — Вот. Да, это было в сорок седьмом.

Найджел напомнил Лиз Уэнхем, что она зачем-то хотела его видеть.

— Ах да. Два дела. Мне бы хотелось, чтобы вы побеседовали с Бэзилом. Как я вам уже говорила, он очень мрачен и я не могу его расшевелить. Пожалуй, ему не мешает встряхнуться. А что это за разговор вы завели тогда вечером насчет рокингемского сервиза Артура? — продолжала она, пристально глядя на Найджела. — Вам удалось вывести его из равновесия.

— Разве после моего ухода эта тема обсуждалась снова?

— Нет. Но когда вы что-то сказали насчет Рокингема, о котором упоминает в автобиографии Майлз, Артур был раздосадован — я заметила. Нет, после вашего ухода, должна вам откровенно сказать, Артур сразу заговорил о том, что пора с вами расплатиться. Мы вам крайне признательны за помощь во время этого полицейского следствия, однако…

— Понимаю. Хотя история с «Временем воевать» все еще не разгадана.

— Мне казалось, что вы тут зашли в тупик.

— Было дело. Но вчера я получил новые сведения. По-моему, теперь я знаю, почему верстка была подправлена. А раз известно «почему», можно узнать и «кто».

Тут зазвонил телефон, и Лиз Уэнхем сцепилась с литературным агентом на другом конце провода. Схватка обещала быть долгой, поэтому Найджел поднялся и пошел в кабинет Бэзила Райла.

Молодой человек был несомненно подавлен. Он сидел, уставившись в пустоту, и, кажется, даже не сразу узнал Найджела. Глаза повернулись в сторону посетителя так медленно, как будто это стоило Бэзилу громадных трудов.

— Вы, я вижу, совсем расклеились, — сказал Найджел. — А не взять ли вам на несколько дней отпуск?

— Ради Бога, скажите, сколько еще это будет тянуться? — спросил Райл надломленным голосом.

— Следствие? Понятия не имею.

— Да я не о том…

— До тех пор, пока вы не пожелаете взглянуть правде в глаза, — невозмутимо заметил Найджел.

Рыжие волосы слиплись, лицо было беззащитное — в эту минуту Бэзил Райл напоминал больного мальчишку.

— За прошлую неделю я насмотрелся правде в глаза и больше не хочу ее видеть!

— Это вам кажется. Вы до сих пор пытаетесь оправдать то, как она с вами обошлась, хотите убедить себя, что она была замечательной женщиной, какой вам когда-то казалась… Нет, вы уж меня выслушайте. Знаете, что вас больше всего донимает? Не то, что вы ее потеряли. А то, что вы потеряли уважение к себе. Самоуважение дорого человеку, который, как вы, трудно выбивался в люди. В ваших отношениях с ней самолюбие было чересчур больно задето. Когда она на вас накинулась и показала свое настоящее нутро, она нанесла вашему самолюбию смертельный удар. Она вывернула наружу всю подоплеку ваших отношений, и вы, естественно, растерялись. Если она — не она, то кто же тогда я? Подобное ощущение разрушает личность. И с тех пор вы пытаетесь вернуть свое обманчивое представление о ней, потому что для вас это единственный способ вернуть самоуважение, снова стать самим собой.

— Пожалуй, вы правы, — жалобно пробормотал Бэзил.

— Но это ошибка! Нельзя строить жизнь на самообмане. На такой зыбкой почве не устоять. Вот почему вы в плохом состоянии. Берегитесь, оно может перейти в тяжелую неврастению. Вам надо честно признаться себе, что вы были идиотом, а она… ну, тем, чем она была. Взгляните на этот факт прямо, и вы придете в себя.

Бэзил Райл поднял на него красные, полные мрачного отчаяния глаза.

— Господи, да конечно я был набитый дурак! Меня надо…

— Ладно, ладно… Признавайте, но не тешьтесь этим сознанием. Отвращение к себе бодрит, но может перейти в дурную привычку.

— До чего же вы нравоучительный господин! — На лице Райла впервые появилась улыбка. — Странно, вы мне поначалу не понравились. Когда же это было, неужели только десять дней назад? Время с тех пор словно перестало существовать… — Голос его замер, и лицо снова застыло от горя.

— Вы верите в припадки безумия? — спросил он.

— У людей они бывают.

С огромным усилием, словно вытягивая из себя клещами каждое слово, Бэзил Райл произнес: