Решив квартирную проблему, Огоньков опять облегченно вздыхает, и Борис вздыхает в ответ.

Вот приодеться надо, это точно, планирует Николай Иванович, начиная уже, наконец, засыпать. Хороший у шефа костюм, в тонкую полоску, пиджак на трех пуговицах, сзади два разреза, как у президента. Сколько такой стоит, интересно? Только уж не на рынке, дудки, хватит дрянь турецкую носить. Прямо пойти в этот бутик напротив, вон в окне от его вывески синий свет, там все и взять — рубашек, галстуков, ботинки с такими носами, как у джокера карточного… Нет, все-таки гадость эти ботинки, надо такие… мягкие и без носов… как у того Федорова, который из отдела маркетинга… Хорошо Федорову, у его жены свой бизнес, можно ботинки покупать, какие хочешь, если вообще вся зарплата только на себя…

Или жениться? Необязательно же на дизайнере, можно просто… Ну четыре в месяц, ну и что? До пенсии хватит, и черт с ним. Едешь с женой в новой машине, приезжаешь в свою двухкомнатную после евроремонта, как человек, телевизор плоский, кухня из букового монолита… Э, нет, так сразу все вылетит, не то что в миллион, в два не уложишься, а где их взять, два?

И один негде взять, вспоминает, окончательно засыпая, Огоньков. Эх…

А Борис, как положено собаке, уже давно спит, потому что его мечты короче, и он твердо знает, что утром они осуществятся в том углу кухни, где стоит сейчас временно пустая пластмассовая тарелка.

Светится небесным светом и магазинной вывеской окно.

За окном в ночном невидимом воздухе клубятся мечты.

Это они, мечты наши, плывут там, время от времени заслоняя дымными серебристыми тенями луну. Сталкиваясь высоко в воздухе, как, не дай бог, самолеты, ведомые усталыми диспетчерами, мечты распадаются и рушатся, и жертвы этих катастроф лежат в своих постелях, засыпанные невесомыми, но неподъемными обломками грез. Одного придавило миллионом, которого нет и не будет, другого славой задело и навек изуродовало, третьего любовью трахнуло еле не насмерть… Боже мой! Только в Москве десять миллионов пострадавших в еженощных катастрофах, и буквально ж ни слова в новостях… С другой же стороны — разве это новость? Так было и будет, и никто не даст миллиона, и слава достанется идиотам, и любовь покинет, оставив от себя пустое место, фантомную боль, и по всему невообразимому миру будут лежать, страдая ночь за ночью, потерпевшие в крушениях мечт…

Нет, «мечт» — так нельзя сказать. «Мечтания» же — это другое слово… Вот ведь ужас! И сказать-то толком о самом главном нельзя, не позволяет русский язык.

А, ладно. Жить-то надо.

Николай Иванович Огоньков спит, совершенно не предполагая, что утром ему позвонят из службы персонала и сообщат, что неоплачиваемый отпуск кончился, пора выходить на работу, где его ждет лишь немного уменьшившаяся зарплата и истомившиеся, как и он, сослуживцы. Огоньков будет ехать в своей ржавой машине, стоять в пробках, опоздает на десять минут, но, к счастью, в послеотпускной веселой суете этого никто не заметит, а он, вдруг вспомнив свои ночные размышления, порадуется, что все разрешилось так удачно.

Ведь с миллионом-то особенно не разгонишься, а? То-то и оно.

Снег шел с таким видом, будто у него была цель. Возможно, цель заключалась в создании непреодолимых препятствий дорожному движению. Согласившись с этим предположением, следовало признать, что метель своего добилась: город стоял глухо. Любая попытка объехать самые злокачественные места автомобильной непроходимости — Ленинградку, Волоколамку, Кутузовский — альтернативными путями — по Третьему кольцу, Хорошевке или даже Звенигородскому непопулярному шоссе — заканчивалась попаданием в такую кашу, из которой дороги не было ни вперед, ни, блин, назад. В отдалении, перед мерцающим сквозь белое колеблющееся полотно отвратительно красным светофором, вздымалась тень косо вставшего поперек всех рядов длинномера, сбоку пытался просочиться какой-то беспредельный урод на своей ржавой, угрожающей соседским зеркалам «пятерке», сзади подпирал и крякал незаконной сиреной наглый придурок, считающий, видимо, что если он на «восьмерке» «ауди», то может по крышам проехать… В результате приходилось, плюнув, разворачиваться через невидимые под снежным месивом две сплошные и ехать опять в центр.

Не рассчитывая, конечно, ни на что хорошее.

Так наш герой по имени Максим в своем автомобиле…

Ладно, не будем про автомобиль, потому что если упомянем его марку и модель, то придирчивый читатель немедленно уличит нас в страшном преступлении против законов чистого искусства, преступление это называется модными словами «продакт плэйсмент» — попросту говоря, скрытая реклама.

Словом, Максим, предприниматель без образования юридического лица, тридцати с небольшим лет от роду, ехал в своем приличном, мало подержанном автомобиле почти бизнес-класса. Ехал, ехал, ехал… И каким-то образом оказался в совершенно безнадежном месте, а именно на Тверском бульваре, на той его стороне, которая ведет от Никитских ворот к Пушкинской площади. Здесь-то и в обычное, проезжее время всегда пробка, поскольку зеленый на пересечении с Тверской улицей горит для едущих по бульвару недолго, а этим вечером бульвары вообще стояли безнадежно, как мертвые.

Повторив в сотый — а может, и в тысячный — раз грубое и бессмысленное слово «блин» (и мы, бывает, употребляем это ужасное слово), Максим выключил зажигание, чтобы не переводить бензин, не загрязнять без нужды и так нечистый воздух родного города, откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Зря он это сделал, заметим мы. Потому что с закрытыми глазами человек погружается в свой внутренний мир, а поскольку во внутреннем мире нашего современника и соотечественника много всякого геморроя, как называет любые проблемы и неприятности сам Максим, то никакого утешения от сидения с закрытыми глазами мы не получаем. И даже от лежания, но без сна. Наоборот — лезут в голову всякие гадости, рисуются безрадостные перспективы, пугают неразрешимостью неизбежно грядущие ситуации, исключительно негативные находятся ответы на вечные вопросы бытия… А вот если открыть глаза, да посмотреть вокруг простым, как поется, и нежным взором, то можно увидеть много прекрасного.

Максим, например, мог бы увидеть

крупный оперный снегопад, дрожащий в черном воздухе;

многоцветное зарево, сияющее над недостижимой Пушкинской;

таинственную подсветку (спасибо градоначальству!) плывущих в небе домов;

багровую змею лучащихся, будто глядишь на них, обливаясь слезами, хвостовых огней…

Автомобильное радио, всегда настроенное на романтическую воровскую песню, продолжало бы бормотать про загубленную молодость, шло бы тепло от неутомимой печки, и душа Максима, не менее подверженная воздействию красоты, чем и всякая другая душа, возрадовалась бы и сказала «спасибо».