— Да что ты всё заладил, смерть и смерть? — Дрим встряхнул голову, словно струсил с неё толстый слой золотой пыли. — Мы пришли совершенно не за этим. У нас своих скромных богатств хватает… К тому же, мой отец, отец Кича, и приёмный родитель Брока — крупные землевладельцы пусть и небольшого городишки Пашни… В случае недостатка средств — они всегда рады помочь. — Дрим повернулся к соратникам: — Всё, друзья, нам здесь делать нечего. Мои подозрения не оправдались. Альчирон Третий — всего лишь безмерно любящий золото отшельник. Эти сокровища тому подтверждение.

— Мне всё надоело… — сообщил Моррот. — Пойдёмте отсюда, а? Я хоть и крот, но находиться на свежем воздухе мне нравится больше, чем в здешних гнетущих лабиринтах подземелья.

— Да, Моррот прав, — согласилась Джина. — До чужого добра нам дела никогда не было и быть не должно! Слушай, Альчирон, как бы нам наружу выбраться и побыстрее?

— Так вы меня не убьёте? — не верил счастью старый драг-отшельник. — И не отберёте богатство?

— Видимо, старость тормозит твоё понимание, — догадался Кич. — Мы уходим. Покажи кротчайший выход.

— Ах да, выход… — засуетился Альчирон. — Там, перед входом в мой кабинет, есть тайная дверь… Сейчас, одну минутку, — драг подошёл к панели и дёрнул коротенький рычаг. Раздался приглушённый шум трущихся друг о друга валунов. — Прямиком в открывшийся туннель. Выйдете южнее на несколько километров от руин древнего города. Там по нагорью, минуя скалы и дубраву… заблудиться очень трудно, в общем.

— Прощай, — кинул Дрим и устремился прочь из рабочего кабинета, в открывшийся туннель. Спутники, не сказав и слова старику драгу, последовали за командиром.

«Ах вот ты какой на самом деле, Дрим Плувер Младший, — думала Филика. — И твои соратники тебя достойны. Вот же лживая стречья морда, этот Парфлай! Всё, я расторгаю с ним контракт!»

Дрим шёл впереди всех. Разные мысли крутились в его голове. Но одна занимала места больше, чем остальные. Он корил себя за то, что забыл спросить: зачем в разных туннелях горит разный цвет электрических ламп?

Чуть больше получаса блуждания извилистым туннелем, и путешественники вышли на поверхность. Как же всё-таки приятно светило заходящее солнце! Каким же всё-таки вкусным был свежий воздух! Как же всё-таки нежно трепал прохладный ветерок волосы!

Двери за волком — последним из незваных гостей — захлопнулись. Вообще-то, гости были и не такими уж незваными. Техномонстр Альчирона специально заманил их в подземелье…

Старик драг презрительно ухмыльнулся и включил сеанс маговолновой связи. Произнёс послание, превратившись в магические волны, понёсшееся к адресату:

Убийцы нашего хозяина проглотили наживку, о последний из его учеников, единственный законный наследник его всемогущественной власти! Надеюсь, ты успел совершить задуманное. Пусть великие Спайкниф и Геллиза помогут сбыться твоим начинаниям!

Тартор лежал в луже собственной крови и думал о том, что в последнее время Сар к нему не очень-то и гостеприимно относится. Воспоминания о психлечебнице и комнате с мягкими светло-фиолетовыми стенами незажившей раной бередили сознание. И тут на тебе: заточение в «смертельной камере» сарской тюрьмы. И эта камера своё название получила не просто так…

Дело тысячекратно усложнял Глава городской охраны Жраб Толстый, младшего сына которого Тартор имел неосторожность убить при стычке с охранниками в Садах Осевого. Жраб «спас» Тартора от грозившей виселицы за содеянное. Да вот только спас он лишь с одной целью: превратить жизнь наёмника в бесконечные чудовищные муки. Все подчинённые Жраба, а в особенности, его сыновья (которых было не меньше дюжины) — прониклись замыслом Главы охраны и делали всё возможное, чтобы Тартор, испытывая нечеловеческие страдания, оставался живым. Хотя жизнью это существование назвать при всей натяжке не отважился бы и последний бездомный бродяга Трущоб Недостойных. А всем прекрасно известно, в каких ужасных условиях живут эти бродяги…

Боль стала привычным делом. Но если бы только одна боль… Хороший сон, тёплый кров и сытный обед — стало чем-то нереальным, недосягаемым, эфемерным. Порой Тартор даже сомневался в их существовании. В моменты таких сомнений было хуже всего: мир становился одним огромным чёрным пятном: беспросветным и безутешным. В таком мире не хотелось жить. Но, вздумай Тартор покончить с собой — ничего бы не вышло. За ним велось постоянное наблюдение. В узкую щель массивной дубовой двери постоянно глядела пара ненавидящих глаз.

Когда сомнения проходили, мечты о доме близ реки, винограднике и спокойной, размеренной жизни согревали, как не сможет согреть ни один очаг. А очаг ох как не помешал бы: сырые осклизлые каменные стены «смертельной камеры» всегда были холодными и мрачными. Размером камера не баловала — три на три метра. Это невыносимо угнетало. Спал Тартор на пропитанном мочой, клещами, клопами и потом опилочном матраце. Больше мебели не было. Умывальника и туалета — тоже. Приходилось опорожняться в угол. Если бы этим издевательство заканчивалось. Когда днями не дают еду и питьё, то, хочешь, не хочешь — съешь содержимое угла…