— Хватят, мать, надо поговорить…

— Что ж, поговорить, так поговорить… А вы не голодны? — спохватилась она.

Красноармейцы рассмеялись.

— Нет, не голодны… Мы сюда не поесть пришли.

— Тогда говорите, что надо делать.

— Ты из этой деревни?

— Как же, обязательно из этой, откуда же еще? — удивилась Федосия. — Из этой. Здесь родилась, здесь и жила…

— Нам бы надо знать, как и что… Где немцы расположились, где у них что есть.

Она умоляюще сложила руки.

— Пойдут наши на деревню?

— Пойдут, пойдут… Только надо все разузнать…

— Сейчас… — она уперлась руками в колени. — Деревня большая, триста изб. У двух дорог, крест накрест. На перекрестке площадь, там церковь была раньше, сейчас остатки стоят.

— Подожди-ка, мать.

Они вынули карту и наклонились над ней, прикрыв шинелями. Блеснул огонек электрического фонарика.

— Так… Верно, крест накрест, посередине площадь…

— На площади, у церкви они поставили пушки.

— Пушек много?

Федосия задумалась.

— Подождите… Одна, две… три… четыре… Ну да, четыре! Около церкви направо большой дом. Раньше был сельсовет, а теперь там их штаб… И тюрьма, сейчас шесть заложников сидит.

— Где еще немцы?

— Ближе к площади, так там, можно сказать, во всех домах. Тут с краю, где моя изба, их меньше, но тоже есть. Пушки у них еще под липами, как итти из деревни, но там другие, поменьше…

— Зенитки, может?

— Может, и зенитки, кто их знает… Вверх задраны, тоненькие такие…

— Так, так. Пулеметов не видала?

— Как же, есть пулеметы… Все с того краю, отсюда итти прямо, а потом налево. Там они в домах прорубили дыры, и в каждой дыре пулемет.

Красноармеец, согнувшись над картой, наносил на нее карандашом крестики и кружочки.

— Из этих домов людей они повыгнали, сами хозяйничают. Погодите, сколько же это будет? Одна, три, в пяти избах… И еще в одной, как отсюда на площадь итти…

— Немцев много?

— Не сообразишь… Уходят, приходят, только этот капитан как сидел, так и сидит… Говорят, человек двести есть…

— Мостики какие есть по дороге?

— Мостики? Не-ет… Дорога как дорога…

— Лесочков нет?

— Лесов у нас нет. Только и деревьев, что в садах, да и те эти паршивцы почти все на топливо порубили. За площадью у дороги есть еще несколько лип. А лесу нигде нет, все равнина голая. В овраге кусты растут, а больше ничего. С дровами у нас беда, навоз жжем.

Она беспокойно оглянулась.

— Что там?

— Ну-ка, я выгляну, посмотрю, не угораздило ли часового посмотреть, что делается во дворе. — Она тихо вышла и прислушалась. Ветер уныло стонал, шуршал соломой на крыше. Когда он на минуту затихал, слышались тяжелые, мерные шаги часового перед домом, скрип снега под его сапогами. Федосия вернулась в сарайчик.

— Ничего, ходит себе…

Красноармейцы складывали карту.

— Ну, надо собираться, спасибо, мать.

— Что меня благодарить? Мой Вася тоже в Красной Армии… Здесь, под деревней, его и убили…

Фонарь погас.

— Когда же вас ждать?

— Там увидим… Командир решит, удастся ли…

— Чего же не удастся! Только вы поторапливайтесь, поторапливайтесь, пора… целый месяц дожидаемся, все глаза проглядели…

— Не так-то это легко, мать…

— Знаю, что не легко, да ведь и нам не легко… Вы уж постарайтесь, ребята, возьмитесь как следует…

Вдруг она что-то вспомнила.

— Стойте! Есть еще одно дело…

— Что такое?

— У меня в избе их главный, командир вроде… И никого нет, только часовой перед домом. Он там спит, как убитый, со своей девкой. Часового можно убить, а нет, я вас потихоньку впущу в избу через крышу. Вы его и накроете, как куропатку.

У младшего из красноармейцев даже глаза сверкнули.

— Ну-ка, ребята…

— А ты подожди. Надо подумать.

— Что тут думать, вытащить его, прохвоста, за шиворот, только и делов!