— Понравилось? — спросила Тоня.

— Клево, — сказал Мишка.

— Что-что?

— То есть очень хорошо, — объяснил Мишка. — Это так у нас ребята говорят.

Тоня посмотрела на часы, что-то прикинула.

— Торопишься, — отметил Мишка. Он не хотел быть навязчивым.

Впервые за много лет с ним обращались как с равным, и он не мог не оценить это.

— Всегда не хватает времени, — сокрушенно сказала Тоня. — Но полчасика на обед мы с тобой, Миша, еще выкроим. Пошли в нашу столовую,

— Спасибо, — Мишка помялся, — мне еще не хочется есть...

— Пойдем, — решительно направилась к боковому выходу из цеха Тоня, — я тебя приглашаю.

Столовая находилась неподалеку и соединялась с цехом крытой галереей. «Удобно», — отметил Мишка. Его поразили предельная чистота в обеденном зале, чистые халаты подавальщиц, чеканка и картины на стенах.

— У вас тут получше, чем в городском кафе, — оценил он.

— Конечно, — подтвердила Тоня. — Засекай время, за сколько получишь обед.

Для того чтобы пробить чеки, взять подносы и приборы, получить все от салата до компота включительно, им понадобилось пять минут.

— Вот так, — с гордостью постучала пальчиком по циферблату часов Тоня. — Расход обеденного времени минимальный, остальное — на отдых.

Обед Мишке понравился.

— Сколько стоит? — поинтересовался у Тони.

— Восемьдесят семь коп.

— Вполне...

— В городских столовых дороже.

Мишка неожиданно засмеялся.

— Ты чего?

— Вспомнил, как мы рубаем в нашем магазине... Бутылку портвейна в подсобке на бочку, пару соленых огурцов, батон, кусок колбасы...

— Жуть, — чуть приметно улыбнулась Тоня. — А у нас, между прочим, забыли уже, когда в последний раз кого-нибудь на территории завода с бутылкой засекли.

— Да, здесь не разгуляешься, — протянул Мишка. — Кстати, что тот парень, ну, которым в комитете две сороки возмущались, натворил?

— Шемякин?

— Он самый...

— Станок запорол.

— Ух ты... Что же ему теперь будет?

— Неприятно, конечно, но, как говорится, не смертельно. Рано его самостоятельно за станок поставили, вот он и попал в историю. Прикрепим к нему наставника, кадрового рабочего, пусть еще подучится. Я его знаю, Шемякина, у него действительно все случилось от неумения, а не от лени или разгильдяйства.

— Добрая ты, — неожиданно сказал Мишка.

— Не очень, — нахмурилась Тоня. — Шемякин убыток, конечно, возместит. Добренькой за счет государства быть нельзя, понятно, Миша?

— Ясно-понятно.

Тоня проводила Мишку до проходной. Они по дороге поговорили о том о сем. Мишке не хотелось уходить, но Тоня начала спешить, поглядывать на часы.

— Извини, Миша, — наконец прямо сказала она. — Мне пора в комитет, ребята, наверное, уже заждались.

— Спасибо, Тоня, — смущаясь, поблагодарил Мишка. И решился, ломким от волнения голосом спросил: — Если я еще к тебе приду, ничего?

— Давай приходи, — пригласила Тоня. — Только предварительно позвони мне. Запиши телефон.

Она продиктовала номер телефона, протянула руку:

— Пока.

Инна монотонно приговаривала:

— Руки в стороны, корпус прямо — вдох; руки вниз, расслабиться — выдох. — Она делала небольшие паузы, чтобы Андрей успевал «руки в стороны», «руки вниз»...

Андрею первый раз разрешили делать лечебную гимнастику стоя, а не медленно двигать руками-ногами на стуле.

— Руки в сторону — вдох, руки вниз, наклон корпуса — выдох.

Для него это было большое достижение, вроде бы еще один шаг к той нормальной жизни, когда он, вскакивая по утрам, до пота таскал гантели, орал от восторга под холодным душем, размахивая на ходу кейсом, мчался к троллейбусу. В той, оставшейся за странной, внезапно возникшей чертой, жизни он никогда не думал о нагрузках на сердце, мог сутками не спать, поглощать слоновьими дозами крепчайший черный кофе, после напряженного дежурства в редакции где-нибудь к часу ночи ввалиться к приятелю, веселиться до утра, чтобы к десяти снова бежать в редакцию и писать свои очерки, править авторские материалы. В голосе у Инны были безразличие и тоска.

— Руки в стороны — вдох, подтянуть согнутую ногу к животу — выдох...

Тогда он просто не смог бы вообразить, что гимнастику нужно делать в кровати или на стуле, а от быстрого движения смещается пространство и пол становится шатким, колеблющимся. Анечка, которая почти всегда была рядом, заклинающе уговаривала: «Осторожнее! Очень прошу, осторожнее!» Когда он сделал первый шаг по палате, Анечка, и Людмила Григорьевна, и строгая Виктория Леонидовна смотрели на него с гордостью. Виктория Леонидовна сказала: «Ну вот и пошагал лейтенант». Анечка светилась праздничной улыбкой, а Людмила Григорьевна удовлетворенно кивнула: больной встал на ноги. Для них это был особый, хороший день, ибо они знали, что молодой журналист вполне мог «шагнуть» и по другую сторону черты.