Мелюзина (неожиданно жестко, ледяным тоном). Они, конечно, точны и безупречны. Как и все, что принадлежит вам. Заводы, автомобили, жена, аспирин, часы. Все безукоризненно отлажено.

Дюплесси-Морле. И я горжусь этим.

Мелюзина. И я была безукоризненна по отношению к вам целых пять лет. Быть может, я вас сейчас удивлю, но ведь я вам даже ни разу не изменила.

Дюплесси-Морле. Почему? Не нахожу в этом ничего удивительного.

Мелюзина. Да потому, что вы представить себе не можете, до чего вы мне осточертели.

Дюплесси-Морле (наивно вскрикивает). Как?! Но ведь мы же каждый вечер где-нибудь бываем.

Мелюзина. Вместе.

Дюплесси-Морле. Мы два раза совершили кругосветное путешествие.

Мелюзина. Вместе.

Дюплесси-Морле. Я дал вам все, чего только может пожелать женщина.

Мелюзина. Все. Но это тоже как кругосветное путешествие. Объехал вокруг. И что дальше?

Дюплесси-Морле (раздражаясь). У вас любимое дело. И то, что вы смогли посвятить себя поиску молодых непризнанных гениев, чьи пьесы не выдерживают больше семи представлений, так это потому, что у вас за спиной всегда был я. Ох уж этот театр! Подумать только, что есть такие театралы, которым все равно что смотреть! Вы с вашими гениями обходитесь мне дороже гошистов.

Мелюзина. Вы мне тоже стоите недешево.

Дюплесси-Морле. Это вы о чем? О ваших подарках к моим дням рождения? Но ведь счета Картье или Эрмес [10] всегда присылают ко мне. Не понимаю, как это я мог вам дорого стоить?

Мелюзина. Я не об этом. Что правда, то правда. Денег, кроме ваших, у меня никогда никаких не было. Я не об этом. Я о натуральной повинности.

Дюплесси-Морле. Что значит «о натуральной повинности»?

Мелюзина. А вы подумайте.

Дюплесси-Морле (после тягостной паузы). Тогда зачем же вы вышли за меня замуж? Ведь после нашей двухнедельной связи в Каннах, во время фестиваля, вы уже были достаточно на сей счет… ммм… так сказать, информированы?

Мелюзина (неожиданно просто). Да затем, что моя мать была консьержкой и я боялась упустить подвернувшийся случай.

Дюплесси-Морле (после паузы). Вы могли бы и не говорить мне этого при всех. Это невоспитанно, дорогая Мелюзина.

Мелюзина. Я пять лет притворялась воспитанной. Нет у меня никакого воспитания. (Добавляет.) И вообще, меня зовут Жанна, а не Мелюзина. Мэр вам это сказал во время бракосочетания.

Дюплесси-Морле (неожиданно просто и почти трогательно). А я думаю, что любил вас. Несмотря на мой, как вы выражаетесь, кошель. Его, между прочим, не так-то уж легко приобрести, но бедным это совершенно невозможно объяснить. (Поворачивается к присутствующим, с жалкой улыбкой, проступающей сквозь его постоянную комичность.) Простите за откровенность, друзья мои. Поверьте, я понимаю, что это неприлично.

Шеф (ласково). Грацциано виноват, Дюплесси-Морле.

Дюплесси-Морле. Почему?

Шеф. Вложил перст в язву.

Дюплесси-Морле. Не понимаю?

Шеф. Он тоже, поверьте. Сексуальная свобода – это одно, а жирный, потасканный Арчибальд, оседлавший шелковистый животик его дочери, – это другое. Вот и все. И вот уже никакая диалектика не в состоянии ему помочь. Аргументы не клеятся. Грацциано почувствовал, что его задело за нутро. И вот он взял автомат – поступок, согласен, абсолютно реакционный. Если все мы начнем говорить друг другу правду, то через пять минут нас также продерет до самого нутра. Идем мы «в ногу со временем» или нет, все равно нутро – оно всегда реакционно. Вот уже больше двадцати тысяч лет.

Мелюзина (с пылом школьницы, визжит). Оригинальность современного борца заключается в умении превращать в tabula rasa [11] свои старые, так называемые священные инстинкты. Ты отстал от жизни.

Шеф. Грацциано тоже. Но только по-другому.

Мелюзина. У него просто временное помрачение рассудка. Грацциано – это сама ясность, сам интеллект. Это один из властителей дум нашего поколения. Это наш Маркузе!

Шеф. Видишь, куда это его завело?

Арчибальд (подходит, обеспокоенно). Дети мои, по-моему, у нас тоже помрачение рассудка. Он подумает, что мы тут что-нибудь замышляем. Нужно возобновить переговоры, папочка.

Шеф (встает, философически). Ну, так в чем дело? Возобновим. Может, перестанем демонстрировать грязное белье, хотя, конечно, влипли мы хорошо.

Дюплесси-Морле (с опозданием оскорбившись). Кошель! Мешок! Получается, что вы вышли за меня замуж, потому что на деньги польстились?…

Шеф (у дверей). Грацциано, вы все еще там? (Оборачивается к присутствующим, с юмором.) Уверяю вас, он все еще там. (В дверь.) Нет, ничего новенького, старик, у меня для вас нет. Просто очень уж нудно всем сидеть здесь взаперти. Я и подумал, что мы могли бы еще немного поболтать, чтобы убить время в ожидании лучшего. Вам ведь там тоже скучно? Как вы там? Как поживает ваша жена? Дети?

Арчибальд (возмущенный бестактностью тестя). Папочка!