– Этот ответ я знаю, – сказала Элисон. – Я спрашиваю тебя – почему.

Он зашагал дальше, вверх.

– Я не могу тебе ответить, – сказал он.

– Потому что ты мне не доверяешь.

– Ох, что ты! – Он обернулся к ней. И подумал, что мог бы доверить ей что угодно.

– Тогда скажи мне.

Ему бы очень хотелось выполнить ее просьбу – никогда еще ему ничего так не хотелось.

– Не могу я, – сказал он.

– Дело не в том, что ты не можешь. Если ты мне доверяешь, все можно. – Она посмотрела на него, и он понял, что не удержится. Но ведь это была семейная тайна, она принадлежала не ему. Это была тайна Камеронов.

– Это же не мое.

– Что – не твое?

– О, господи. То, что мы делаем. – И он развел руками, сознавая, что производит жалкое впечатление. – Неужели ты не можешь понять, что не могу я сказать тебе?

Она посмотрела на (него – взгляд у нее был проницательный, а глаза такие юные и даже невинные, что редко бывает при проницательном взгляде.

– Нет.

Он стоял, не в силах ни продолжать путь, ни повернуть назад, сознавая лишь, что время уходит.

– Что-то затучивает. Снова пойдет дождь.

– Нет, я не понимаю, что ты не можешь мне довериться. – Она повернулась и пошла назад.

– Не уходи! – крикнул ей вслед Эндрью. Это был словно крик о помощи. – Ты можешь пойти со мной. – Она остановилась, и он подбежал к ней. – Можешь пойти.

– А я увижу, что ты будешь делать?

– Да.

– И я все пойму? – Он даже удивился, как близко подошла она к тому, чем они занимались. У него возникло чувство, что она все знает и просто проверяет его.

– Нет.

– Но раз я все равно увижу, ты мне скажешь?

Ему хотелось сказать «да», но вместо этого он лишь покачал головой. Она зашагала дальше и вот уже подошла к началу сада.

– Пожалуйста, не уходи так, – взмолился он, следуя за ней.

– Можешь идти со мной, если хочешь, – сказала дочка Боунов.

– Да нет, не могу. – Это был крик боли. – Я должен сходить наверх. Они же на меня рассчитывают. – Он взял ее за руку, сам удивляясь собственной смелости. – Послушай, вы, Боуны, гордитесь своими традициями. Если бы у вас была семейная тайна, которую вы поклялись хранить, ты бы мне ее не сказала.

– Ох, нет, все равно сказала бы. – Он этого не ожидал и на какое-то время потерял почву под ногами. – Потому что я бы верила тебе.

И все же слова не шли у него с языка – особенно в такой день, когда его отец собирался встречаться с лордом Файфом и за его спиной незыблемой скалою должна стоять семья; нет, не мог он выдать тайну, которую они хранили столько лег. Эдисон пошла дальше, вниз, через яблоневый сад. А он был связан, опутан узами, которые ему не разорвать, и они удерживали его от того, что ему так хотелось сделать.

– Элисон! Вернись. Я скажу тебе. – Но он не пошел за ней и знал, что, если она вернется, он все равно ей не окажет. Он побежал вверх, чтобы наказать себя, а также потому, что ему хотелось причинить себе боль. Семья – прежде всего, семья всегда будет прежде всего, без семьи вообще ничего нет. Боуны, может, и выбалтывают свои тайны, но Камероны – никогда.

Красиво звучит, всегда красиво звучало, но ему тошно было даже думать сейчас об этом. И почему его угораздило родиться Камероном, повторял он про себя, а потом вслух, с каждым мучительным шагом вверх по пустоши: «Почему я? Почему именно я?» – понимая, что, наверно, отринул от себя единственную в своей жизни любовь, чтобы сохранить любовь другую. Слишком это тяжело дли молодого парня, подумал Эндрью.

Гиллону казалось, что он просидел в бадье несколько часов. Он мылся и споласкивался, намыливал волосы, потом промывал их уксусом, чтобы они блестели и чтобы на них не осталось щелочи. «Если люди хотят, чтобы я выглядел калекой, – подумал Гиллон, – иначе все надо делать». Им следовало снести его вниз на ставне и положить у порога, а они вместо этого снаряжают его, точно горного стрелка на парад.

– Сколько еще времени? – вдруг крикнул он. 'Конечно же, прошло несколько 'часов.

– Три часа до срока, – 'Крикнула Мэгги.

До срока. Слова палача. От этой фразы мороз прошел у него по коже.

Он стал вытираться и заметил, что руки у него опять Дрожат.

– Хорошо бы придумали такую пилюлю, которую бы проглотил – и нервы успокоились, – сказал Гиллон.

– Есть такое средство, но только не пилюля, – сказал мистер Селкёрк. – Его наливают из бутылки.

Мэгги тотчас вышла из залы в кухню, хотя Гиллон стоял голый посреди комнаты.

– Да что это с вами, черт побери?! – прикрикнула она на Генри Селкёрка. – Вы хотите, чтобы ваш друг для храбрости приложился к бутылке, а потом чтоб от него виски несло? А ты – одевайся. Стоишь тут весь синий и трясешься, как куст на пустоши.