– Иначе нельзя было.

– Лосось-то теперь, можно сказать, твой.

– Иначе нельзя было.

– Угу, иначе нельзя было.

Оба посмотрели на лосося, лежавшего на дне лодки. Такого большого Гиллон еще ни разу не видел. Это был самец, и притом старый. Гиллон опустился на колени и провел рукой по его скользкому серебристому боку.

– Мне жаль тебя, старина, – сказал Гиллон, – такой проделал путь и погиб почти у цели. – Он поднял взгляд на Мэгги. – Но иначе было нельзя. – И он улыбнулся ей такой неожиданно ласковой улыбкой, что она улыбнулась в ответ и подумала: «Эх ты, милый дурень, эх ты, милый глупый романтик».

– Лучше уж нам поймать его, чем им,– сказала она.

Гиллон повернулся к ней спиной, чтобы она не видела, как он будет вытаскивать тройник изо рта рыбы, – зрелище, прямо скажем, кровавое.

– А чем они тебе так насолили? – спросил он. У него злость вскипала, как шквал – налетит и тут же спадет, а у нее злость была холодная, упорная, злость на целый год.

– Мне не нравится, как они на меня смотрят.

– Как же это?

– Смотрят и точно не видят.

– Угу, понятно.

– Но придет день, когда я заставлю их увидеть меня.

– Ох, какое это имеет значение? Ну, какое вообще это имеет значение?

– Для меня это имеет значение. Все имеет.

Наконец он вытащил тройник и, сматывая леску, принялся рассказывать:

– Однажды в Кайл-оф-Тонге закрыли мидиевы отмели, а мы в ту пору жили на мидиях. Никто не мог сказать, почему их закрыли. И вот как-то ночью, когда мы уж очень изголодались и было очень темно – шел снег с дождем, – мать, дождавшись отлива, отправилась туда и набрала целую корзинку мидий. Когда она уже шла домой, один из подручных морского пристава подобрался к ней сзади и чикнул ножом по постромкам корзины. Мать потеряла равновесие и упала навзничь в воду. – Он поднял на Мэгги глаза. Леска была смотана. В лице его не было злости, и это огорчило ее. – Пока мать добралась до дому, она совсем закоченела. Через неделю она умерла.

– А ты что сделал?

Он опустил голову.

– Ничего.

– Тогда знаешь, что надо сделать? Забить еще одного их лосося.

Гиллон снова улыбнулся ей.

– Лосойся.

– Лосойся, – повторила Мэгги.

Теория Гиллона подтвердилась. В устье реки было всего несколько рыбин – те, что готовились назавтра двинуться вверх по реке, но дальше в море, там, где пресная вода смешивалась с соленой, темные тени так и шныряли вокруг их лодки – скользнут и исчезнут в черной глубине. В последующие пятнадцать минут, а может быть, полчаса – когда находишься в таком возбуждении, трудно вести счет времени – они поймали трех лососей – самцов и самок; все рыбины были большие, самая маленькая больше Мэгги.

Невероятное возбуждение, жажда убийства – и вдруг все кончилось. Столько лет Гиллон мечтал о том, чтобы самому забить большого лосося, и вот он забил целых четырех и неожиданно почувствовал страшную пустоту внутри – он был спокоен и несколько озадачен собственным состоянием, и в то же время ему было грустно.

– Теперь можем ехать назад, – сказал он Мэгги. – Согласна?

– Да. Я уже настроилась.

– Сейчас будет самое трудное, понимаешь. Ты к этому готова?

– Да.

Он поднял парус и сел на весла.

– Плавать умеешь?

– Нет.

– Я тоже не умею.

После этого оба притихли. Он не сказал ей, что испытывает море, но она и так поняла. Лодка устрашающе низко сидела в воде. По счастью, как Гиллон и рассчитывал, ветер стих. А солнце уже опустилось на воду. Самый опасный момент наступит, когда оно совсем зайдет, а сумерки еще не сгустятся и их можно будет увидеть с берега. Гиллон взялся за весла и принялся грести. Дело это было нелегкое.

Теперь все зависело от света. Гиллону нужна была темнота, и, хотя солнце уже село, темнота никак не наступала. Гиллон все еще видел берег. С каждым взмахом весел они приближались к спасению, но подлинное спасение могли даровать им лишь спокойное море и темнота.

– Что ты сейчас чувствуешь? – спросила Мэгги. Ее озадачивало выражение его лица.

– Сам не знаю. Я никогда не знаю, что я чувствую, – сказал Гиллон. – По-моему, мне грустно. Не знаю почему.

– А я вот знаю, что чувствую. Я очень счастлива. И я знаю, почему тебе грустно.

– Почему?

Он был рад, что гребет, ему приятно было, что в руках у него весла и что он чем-то занят.

– Ты мечтал поймать большую рыбу. И вот ты ее поймал, а в жизни никогда не бывает так, как в мечтах, верно?

Гиллон сказал, что не знает – он так редко мечтает о чем-нибудь.

– Нет, никогда не бывает, – повторила Мэгги, – и чем скорее ты это поймешь, тем легче тебе будет жить.

– Не шевелись, – вдруг приказал Гиллон. – Пригнись и замри.

Впереди на воде вспыхнул холодный белый круг и заскользил, запрыгал по волнам в направлении их лодки.

– Теперь мы у него в кармане, – сказал Гиллон и тоже пригнулся. В ту же секунду яркий свет словно взорвался в лодке – слепящий, холодный, белый свет; он взял их в кольцо и метнулся дальше. – Теперь мы у него в кармане, – повторил Гиллон.