– Вылезаем, – негромко произнес Класус. – Ну, что глядите?

Близлежащие окрестности разительно переменились. Там, где еще минуту назад зеленела трава, сейчас лежали пласты свеженасыпанного грунта, и чем ближе к месту взрыва, тем этот слой земли становился толще. Класус даже заметил вполголоса:

– Ну вот, и трупы прятать не пришлось. Их, конечно, сканером могут выявить, но это уже дело такое… десятое.

Табачников услышал и зябко передернул плечами.

Только после того как они подошли к котловине уже бывшего теперь болота, всем без исключения стало понятно, почему бретт-эмиссар настаивал на том, чтобы максимально дистанцироваться от места взрыва. «Негромкий хлопок» произвел впечатляющий эффект: почти отвесные края котловины начисто срезало под углом примерно в 45°, грунт разбросало в радиусе, верно, нескольких сот метров от эпицентра, а глубина громадной ямы увеличилась никак не меньше, чем на метр. И главное: в неподатливой плите зияла черная дыра размера вполне достаточного для того, чтобы туда провалился слон.

– Так, – удовлетворенно сказал Гендаль Эрккин, – а вы говорили… Теперь и спуститься можно без веревки, да и не люблю я эти веревки. Сразу вспоминается, как Донч Хижня с планеты Лейбор три раза пытался повеситься и всякий раз веревка оказывалась некондиционной. С тех пор я вообще подозрительно к ним отношусь… Поддалась эта штука, а? А ведь даже «мымра» спервоначалу не очень-то хотела ее брать…

– Материал с перестроенной кристаллической структурой, не иначе, – сухо произнес Класус, – естественные минералы такой твердостью и устойчивостью не обладают, это я легко могу доказать.

– Тысячи кубометров земли… тысячи кубометров, – пробормотал Табачников, идя по следам Класуса, четко отпечатывающимся в разрыхленном, еще теплом грунте. – И так аккуратно, словно снимали вручную… Гм… да!

Они приблизились к пролому. Класус осторожно притронулся рукой к неровному краю и, включив фонарь, направил луч вниз. Потом встал на колени и просунул туда голову. Рэмон Ррай вдруг с трудом удержал себя от искушения пнуть по тощему заду человека, вернувшегося из небытия. Он скрипнул зубами. Класус выпрямился и произнес:

– Очень хорошо. Это галерея. Она не очень велика, ее высота не больше семи метров. Нам снова пригодится веревка. Вы, Эрккин, можете не спускаться, раз не доверяете веревкам.

– Мало ли чему я не доверяю! – проворчал тот. – Может, я самому себе не доверяю, что же мне после этого – раскокать все зеркала и перерезать себе глотку осколком одного из них?.. Полезли, чего уж.

– Не знаю, есть ли там освещение, – продолжал рассуждать вслух бретт-эмиссар. – Конечно, постройка и оборудование должны быть чрезвычайно надежны, но, однако же, не восемнадцать тысячелетий?.. Что вы делаете? – бросил он Табачникову, который ползал вокруг отверстия в перекрытии на четвереньках и время от времени окунал в непроглядную тьму пролома всклокоченную голову. Ученый его не услышал. Кажется, масштаб открытия наконец-то вместился в его голове, и осознание этого просто раздавило Олега Павловича. Он сразу потерял способность ходить на двух ногах, членораздельно изъясняться и слышать обращенные к нему вопросы.

Эрккин стал тщательно закреплять веревку, а Табачников, наконец-то обретя дар речи, разразился следующим монологом:

– Это… это поразительно! Этим подземным строениям – тысячелетия, и эта плита отшлифована так, что отпадает… отпадает всякая вероятность того, что это сделали первобытные люди. Потому что шлифовка… так отшлифовать можно только на станке, кроме того, необычайно стойкий материал, каких в самом деле не встречается в природе… Моя версия о том, что в этот период, приблизительно шестнадцатое тысячелетие до нашей эры, на Земле существовала высокоразвитая цивилизация – подтверждается. Средиземноморский очаг культуры… в то время как в наших средних широтах… скифы… аберрация дальности… антропогенная сукцессия… крр-р-романьонские реликты… у-у-у!

Тут Табачников снова сбился на малоинформативные восклицания и, несмотря на свое горизонтальное положение, умудрялся размахивать руками.

– Готово, – сказал Эрккин и подергал веревку, проверяя крепление, а потом пнул забитый в грунт металлический штырь, к которому и была привязана веревка. – Кажется, все нормально, эге. Полезли, господа инопланетяне.

– Жалко, фонарь всего один, – сказала Аня, – может, поискать у ребят в багаже? Только где ж его сейчас найдешь, багаж? Все землей завалило.

– Да мне, собственно, и не нужно освешение, – заявил Ррай. – Я сейчас настрою через лейгумм инфракрасное зрение. Глаза, правда, будет резать, но ничего… потерплю.

– А я вообще в темноте неплохо вижу, – отозвался Эрккин, – немного глаза попривыкнут, и все-все угляжу. Да у меня вообще большая практика работы в темных помещениях, эге! – добавил он, хитро оглядывая присутствующих.

– Мне, собственно, фонарь тоже не требуется, – заметил бретт-эмиссар, – так что возьмите и пользуйтесь.

Фонарь перекочевал в распоряжение Ани и Табачникова. Из рощи на них пугливо смотрели сектанты, но приблизиться не решались…

Один за другим все пятеро спустились в галерею. Если под проломом еще что-то можно было разглядеть, то несколько шагов в сторону привели к тому, что исследователи очутились в слепящей тьме, в которой нельзя различить даже кончика носа. Все замерли. Рэмон Ррай заканчивал настройки своего лейгумма, стоя с закрытыми глазами и ощущая острыми лопатками мощный массив стены. Гендаль Эрккин крутил головой и, несмотря на хваленое гвелльское зрение, пока что ничего не видел. Профессор шарил фонариком по стенам, а Аня придерживала его за локоть.