Марлена скребла по сусекам, пытаясь найти Лейбовица на продажу – имелся на примете коллекционер, – но лучшие дни мы проводили, попросту гуляя. В первые дни осени мы брали напрокат машину и катили вдоль Гудзона мимо подозрительных лавочек и заброшенных домов. Вообще-то интересно было знакомиться с этой стороной Америки, а в одной из этих поездок в душном сарае в Райнклиффе я обнаружил плохонькую картинку с отчетливо читающейся подписью: Доминик Бруссар, 1944. Грубый синтетический кубизм, такую штуку можно купить, выехав на выходные из Мельбурна, – тяжелые черные штрихи, неточный расплывшийся цвет, подобную ерунду, наверное, ценят в России, но на рю де Ренн, 157, – вряд ли.

Пол в сарае был земляной, картина стояла у стены. Это не искусство, до искусства не дотягивает. Столько простояла там, что рама пропиталась сыростью Райнклиффа, и такое небрежение казалось преступным, ведь теперь эта штука представляла собой ценность, словно какашки термита, который до сих пор относился к исчезнувшим видам.

Поплевав, я стер грязь в уголке и расхохотался, так ясно проступил характер «художницы». Воровка – она украла у мастера и холст, и краски. Чувство цвета отсутствует напрочь, под ее рукой палитра Лейбовица сделалась безвкусной. А она осталась вполне довольна собой Так и видишь: наклоняет голову набок, восхищаясь движениями своей кисти, ядовитой змеи в летней траве Никакой силы в запястье, натиска, вкуса. Никакого таланта. Противно.

Если моя реакция показалась вам избыточной, жестокой, так вот: Марлена еще не так взвыла.

– Нет! – сказала она. – Ни в коем случае! Не покупай!

Я смеялся. Я так и не понял ее, не знал, что она по-прежнему старается уберечь Оливье от его матери. Разумеется, рука врагини была ей известна, однако прежде она не сталкивалась с ее собственными картинами, и вот, все обнажено, все напоказ: полное, жуткое отсутствие не только таланта – души как таковой. Перед этой пустотой ей физически дурно стало, признавалась мне позже Марлена.

Ничего не соображая, я занес полотно в маленькую контору, выгороженную внутри сарая. Приятная седовласая женщина смотрела потелевизору футбол, грея опухшие ноги на электрорадиаторе.

– Сколько?

Она бросила взгляд поверх очков.

– Вы художник?

– Да.

– Триста.

– Это дерьмо, – вмешалась Марлена.

– Это – наша история, милая!

– Я сожгу ее на хрен! – продолжала Марлена, – Только попробуй принести ее домой!

Женщина с любопытством покосилась на Марлену. – Две сотни, – равнодушно сбавила она. – Подлинник маслом.

Ровно две сотни у меня и набралось. Я заполучил картину за $ 185 плюс налоги.

– Вы женаты?

– Нет.

– А похоже.

Она аккуратно выписала чек, а пока заворачивала мое приобретение в газеты, Марлена уже вышла и направилась в машине.

– Теперь купите ей что-нибудь хорошее, – посоветовала женщина.

– Непременно, – пообещал я и повез свою милую обратно в город Нью-Йорк, горы Таконик, река Соу-Милл – ровно шестьдесят минут ледяного молчания.

Оливье подписал фальшивый документ и замучался так, что даже умереть нет сил, сказал он мне. Ползком возвращался к жизни, бедняга, на прежнюю свою работу у Маккэйна.

– Там меня не любят, Хьюи, но для их клиентов я вроде шута привычного. Шут! – крикнул он бармену-ирландцу, и тот откликнулся:

– Ваша правда, сэр.

Оливье выпил коктейль и проглотил синюю капсулу.

– За честный труд! – провозгласил он.

Жуйвенс стоял у него за плечом, так что на этот раз он подносил большую мягкую ладонь ко рту УКРАДКОЙ. Лекарство еще нужно протолкнуть в горло.

– Поблагодарите вашу мать за кроликов, сэр! – сказал он. Давно уже перенял от меня эту АВСТРАЛИЙСКУЮ ШУТКУ.

И я тоже принял капсулу. Что теперь со мной будет? За круглым маленьким столом Оливье принялся меня расспрашивать:

– Ты когда-нибудь видел ее отца, Хьюи? – Про отца Марлены спрашивал.

Я ответил, что никогда не бывал в Беналле.

– Водитель грузовика, на хрен, можешь себе это представить?

Водители грузовика у Жуйвенса возражений не вызвали. Он покатил прочь, словно под ногами у него надувной мяч, руки растопырил в стороны.

Я стал думать о водителях грузовиков. Представил себе, как все они встраиваются в один ряд вдоль шахты Мадингли.

– Так что теперь ты понимаешь, с чем я имею дело.

В каком смысле? Он смолк и печально развернул карту Нью-Йорка на маленьком столике. Надрезал ее ножом для сыра.

– Что не так с водителями грузовиком? – недоумевал я.

– Ей нравятся здоровые грубые парни, пропахшие пивом. Вот оно как. А если заполучит хулигана, от которое го еще и льняным маслом несет, тут уж и вовсе – сука в охоте. Понял ты меня?