–  Я не могу выйти за него замуж.

–  А почему бы это так?

–  Потому что я не люблю его и не могу любить.

–  Вы еще сами, сударыня, не знаете, кого вам надо любить и кого не надо; об этом вы лучше бы спросили отца и мать: они поопытнее вас, подальновиднее и людей могут оценить повернее…

Полковник сердито повертывал кисти своей венгерки.

–  Уж не пришел ли вам в голову опять этот щелкопер, который было повадился ходить к нам в Москве с книжками под мышкой?

Болезненное движение показалось на лице ее.

–  Вы, кажется, забываете, что вы дочь заслуженного отца, дочь старого полковника, старого кавалериста, коренного русского дворянина, что вам неприлично и стыдно амуриться с семинаристами… что…

–  Батюшка!
– произнесла она умоляющим голосом. Полковник большими шагами стал измерять комнату.

–  Вот тетушкино воспитание! спасибо покойнице, спасибо! есть чем помянуть…

Он потирал руки.

–  Модная, умная, ученая женщина была, внушала покорность родителям!.. Что, по вашему, по нынешнему образованию, родители ничего не значат?

Полковник остановился перед дочерью и ожидал ответа.

Она молчала.

–  Завтра после обеда Петр Александрыч приедет сюда. Он станет говорить с тобой, ты должна ему объявить свое согласие. Слышишь ли? Всю дурь из головы выкинь, помолись богу да подумай, он вразумит тебя… Слез чтоб я не видал; женские слезы - вода…

Полковник повернулся на каблуках и вышел из комнаты, поправляя усы носовым платком и ворча сквозь зубы:

–  У меня целый полк по струнке ходил, я с целым полком справлялся, передо мною полслова никто не смел пикнуть, а теперь родная дочь… покорно прошу!..

Долго после ухода полковника мать и дочь не могли выговорить ни слова…

Полковница сидела не шевелясь, поддерживая рукою свой подбородок; потом банты на чепце ее пришли в движение, и она обернулась к дочери.

–  Так он тебе не нравится, Оленька?

Девушка не отвечала.

–  Оленька?

Она подняла голову и тихо отвела от лица волосы.

–  Не дурно ли тебе, друг мой Оленька? Ты совсем побледнела.

Глаза девушки с минуту были недвижимо устремлены на мать; вдруг она залилась слезами и бросилась на грудь ее.

–  Ведь он добрый, хороший человек, - говорила мать, глотая слезы, - его все хвалят…

Ты привыкнешь к нему.

Она покачала головой…

–  А разве он вам нравится?

–  Что ж, мой друг! в нем нет ничего дурного.

–  Может быть, но мне так тяжело и неприятно, когда он и этот офицер с очками бывают у нас.

–  Отчего же?

–  Не знаю. Да как же он может любить меня?.. Он меня не знает…

–  Как же не знает, Оленька? Последнее время он очень часто бывал у нас и все смотрел на тебя: это и я заметила… Полно! перестань плакать, мой друг.

Полковница поцеловала ее в лоб и пошла к полковнику.

"Нет, - думала она, - я не могу ее утешить, а ей надобно утешение; так нельзя оставить ее". Робко подошла она к мужу. Он сидел на больших креслах и задумчиво крутил усы.

–  Что? образумилась ли она, Дарья Николавна?

–  Плачет. Знаете ли, Михайло Андреич, я все думаю, не послать ли нам за Филипсом

Иванычем: он человек добродетельный. Пусть он подаст ей советы и утешит ее.

–  Это не мое дело, это ваше бабье дело: что хотите делайте, только завтрашний день она должна объявить жениху согласие. Я дал слово, - а я старый кавалерист… Ну, да что толковать об этом… Я думал, что обрадую ее моею новостью. Я не знал, что она такая взбалмошная, избалованная. Скажи ей, чтоб она помнила мое приказание!

Полковница написала к Филиппу Иванычу записку, в которой убедительно приглашала его приехать к ним.

Добродетельный человек тотчас после обеда явился.

–  На вас вся моя надежда, Филипп Иваныч, - начала полковница, встречая его, - у нас в доме большое горе.

–  Что такое? Помилуйте-с, если я могу чем помочь, то я сочту себя счастливым: это долг-с христианский.

Полковница объяснила ему все и умоляла его принять участие в их положении и уговорить дочь не противиться отцовской воле.

Филипп Иваныч провел рукою по лицу.

–  Это обстоятельство важное-с. По вашему желанию-с, я постараюсь, как умею-с, объяснить ей положение ее и подать ей советы-с. Позвольте-с мне поблагодарить вас за вашу доверенность ко мне.

–  К кому же, Филипп Иваныч, как не к вам, адресоваться в таком случае!

Рот добродетельного человека приятно расширился да ушей.

–  А где же Ольга Михайловна-с?

–  Пойдемте к ней. Я предупредила ее о вашем посещении.

Добродетельный человек подсел к девушке и целый час без остановки говорил ей о покорности, о смирении, о том, какая награда ожидает послушных детей в будущем мире и какое наказание готовится не повинующимся воле родительской, о том, что родители всегда желают детям своим счастия, что нам дана воля для того, чтоб мы обуздывали наши желания и беспрекословно повиновались во всем старшим.