«Но выступать мне, как члену комитета, все равно нужно... Обидится еще больше... Вообще-то пусть обижается: если она понимает, что такое друзья, то поймет, почему я должен выступать... А может быть, умолчать? Я и так ведь на каждом заседании беру слово. Так что мне никто ничего и не скажет за сегодняшнее молчание».

Серов кончил говорить, дали слово Тамаре. Потом еще двое выступили.

— Разрешите мне? — поднялся Аркадий. Серов одобрительно кивнул головой: он только что подумал, выступит ли сегодня Зыкин, ведь он, кажется, дружит с Тамарой. Молодец, Аркадий!

— Клубенцова не задумывается сейчас над тем, что ей говорят. Вот она сидит и, пожалуйста, рисует да злится на всех, кто ее критикует. А я бы на ее месте не рисовал сейчас, а сказал бы: «Знаете что, друзья-товарищи, помогите мне делом, а не словами. Пусть кто-нибудь из отличников позанимается вместе со мной, а я на время все посторонние дела заброшу... Потанцевать я еще успею». Вот каких слов ждет от нее комсомол! И не только слов, но и дел...

После заседания Аркадий в коридоре встретил Тамару.

— Мне нужно поговорить с тобой. Подожди, пока все пройдут, — сказала она, не глядя ему в глаза.

Наконец, мимо прошел Серов, он всегда уходил последним.

— Пойдем, Зыкин, сегодня в кино? — обернулся он, но, увидев Тамару, дипломатично замолк и пошел дальше.

— Ну, говори, — тихо произнес Аркадий.

— Ты сегодня выступил потому, что... я пошла в тот вечер домой с Павликом, да?

Аркадий вздрогнул: он всего ожидал, но только не этого. Какая низость?

— Вот ты какая!

Круто повернувшись, быстро пошел по коридору.

«Все, все кончено! Нет и не может быть у меня с ней ничего общего! Никогда, никогда! Какая мерзость! Эх, прав был Генка, когда предупреждал меня».

...Когда Тамара подъезжала к поселку Ельное, стало уже смеркаться. Мимо, по обеим сторонам проселочной дороги, бежал назад начавший темнеть хвойный лес. Грузовая машина моталась из стороны в сторону, подскакивала на ухабах, и непривычную к такой езде девушку начало подташнивать. Сидевший у другого борта машины пожилой мужчина, все время присматривающийся к ней, участливо сказал:

— Оно, конечно, непривычно так-то ездить, вот и мутит... Ничего, с годик поживете на нашей шахте, привыкнете к горняцкой жизни, и на машинах не страшно будет ездить. Вы, девушка, не Иван Павловича Клубенцова дочь?

Тамара удивленно взглянула на мужчину:

— А вы почему так подумали?

Машина сильно, словно ее кто безжалостно подбрасывал, запрыгала по рытвинам, шофер сбавил газ и включил фары.

— Идите сюда, с этой стороны меньше трясет, — предложил мужчина Тамаре. Это показалось ей странным, но незнакомец продолжал. — Слава богу, вот уж двадцать с лишним годочков езжу по этой дороге, так что изучил, по какой стороне дороги больше ям.

И действительно, трясти стало значительно меньше.

— Так откуда я знаю вас, спрашиваете? — В быстро густеющей темноте его лицо стало едва различимо, но голос, спокойный, неторопливый, успокаивающе действовал на Тамару.

— Ваш отец-то у нас на шахте, в Ельном, еще техником работал. Может, помните, как в Ельном жили? Хотя, конечно, вам тогда годочков 5—6 было. А я вот и вас помню, и старшего вашего Витю, которого на войне убили, да и мамашу, Юлию Васильевну, знаю. Бывало, придешь по делу к Ивану Павловичу — я тогда за бригадира у забойщиков был, — она усадит нас с Иваном Павловичем за стол, а сама посмеивается: «Как будущего свата тебя, Петр Григорьевич, попотчую!» Это она о моем сыне Геннадии да о вас говорила.

Машина выехала на шоссе, трясти стало меньше. Тамара незаметно для себя прижалась к плечу старого шахтера и, рассматривая мерцающие в темноте зеленоватые огоньки далеких звезд, слушала его.

— Он ведь, Геннадий, тоже нынче техникум кончил, да жалко вот, оставили их с товарищем в городе, говорят, еще практики маловато... А вас-то вот направили же... Наверное, практика какая есть у вас, доверили, конечно, не зря, — в голосе Петра Григорьевича прозвучали нотки уважения. Но девушка уже не слушала его. Тамаре с какой-то тоской и горечью вспомнилось все: техникум, Аркадий, Генка, Лиля и особенно ясно последний разговор с отцом...

— Ну, папа, неужели ты не можешь сделать так, чтобы я осталась работать здесь, в городе? — просила Ивана Павловича Тамара, возвратившись домой после неудачного разговора с директором техникума. — Ты же — главный инженер самой крупной и передовой шахты города, тебя могут послушать.

Они сидели в гостиной, был уже вечер, в комнате становилось все темнее. С улицы в раскрытое окно врывались волнующие сердце вечерние звуки: где-то невдалеке играло радио, до слуха доносилась призывная музыка духового оркестра, играющего в городском саду. У Тамары сердце сжалось при мысли, что завтра или послезавтра всего этого уже не будет, она будет скучать в Ельном, в какой-нибудь простой хате. Ну, неужели отец не поймет, неужели ему все равно, где и как будет жить его дочь?