Когда въехали в имение, я открыл окно и с непреодолимым любопытством стал рассматривать имение бывшего смертельного врага. Увидел светлеющий вдали замок, обширные покосные луга. В одном углу поля медленно брели и мирно щипали траву стреноженные лошади. За ними, как привязанные, вышагивали тонконогие жеребята.

– Человек, за которого просил мастер Альба, – пояснила мне Кристина, – пасёт в моём имении лошадей. Прекрасные жеребята у них. В Плимуте – самые дорогие.

Мы въехали в просторный двор. Сразу несколько слуг бросились выпрягать лошадей.

Мы выбрались из кареты. Минуя гостиную, прошли в столовую-кухню. И здесь, сделав полной грудью вдох облегчения от наставшей, такой долгожданной минуты отдыха, я вздрогнул. Со стены на меня смотрел поясной портрет того, кто бесконечно долгие четыре минуты со скрежетом бросал в меня отточенное железо. Симеон с грохотом водрузил на широкую скамью свой сундучок. Припрыгала на костыльке Ксанфия. Кристина, увидев мой взгляд, с чувством сказала:

– Этот портрет…

Но она не успела закончить. Мы все вздрогнули от пронзительного, отчаянного, почти звериного визга Ксанфии.

Вздрогнули, обернулись. Она, как и мы, глядела в портрет и исходила животным визгом, и личико её было белым. Испуганно спрыгнул с её рук и убежал под лавку цыплёнок.

Кристина торопливо шагнула к ней, и она, как будто вспугнутая этим шагом, оборвала крик, дёрнулась и стремительно, падая через попавший под ногу костылёк, бросилась прятаться под ту же лавку. Там она забилась в угол, и глазами смертельно раненного котёнка глядела на нас и часто-часто дышала.

– Что?! – крикнул я, падая на колени у лавки и вонзаясь взглядом в эти глаза. – Что?! Говори скорей, что?!

– Скажи, миленькая! – с отчаянной тревогой в голосе просила и почти пролезшая под широкую лавку Кристина.

– Пусть он не придёт!! – провизжала Ксанфия, умоляюще выставляя перед собой ладошки. – Пусть он не придёт!!

– Кто же, кто? – быстро спрашивала Кристина.

– Чей портрет, – дыша, как в лихорадке, сказала ей Ксанфия. – Чей портрет!

И я молчал, окатываясь ледяным ознобом от понимания. А Кристина не понимала. И спрашивала:

– Да почему? Да ты что?

– Он мне ножку отрезал!!

Кристина, выпрямившись, в предельном изумлении посмотрела на меня. Сказала:

– Он на кого-то похож, да? Она перепутала?

– Сядь, Кристина, – почти приказал я ей и подвинул стул. – Она не перепутала.

– Что… вы… говорите!…

– Если бы она приняла его за другого, её голос передал бы нам какую-то каплю сомнения. А в её голосе – ты слышала? – отчётливая нотка точного узнавания.

Снова наклонившись под скамью, я проговорил:

– Где я – там самое безопасное место. Ползи сюда, быстро!

И протянул к ней руки.

Секунду помедлив, малышка встала на четвереньки и стремительно проковыляла под лавкой ко мне. Я крепко прижал её, выпрямился. Подошёл к столу, сел на второй стул. Как можно спокойнее произнёс:

– Он никогда, никогда больше не придёт. Сказать, почему? Я скажу. Потому что он умер.

– Умер?

– Да. Его больше нет.

– И не придёт?

– Не придёт. Никогда. Никогда! Верь мне.

– Мистер Том… – дрожащим голосом произнесла Кристина. – Что это такое вы говорите?

– Ты ведь верующая, Кристина?

– О да…

– Помнишь, в Библии сказано: «Нет ничего тайного, что однажды не стало бы явным»!

– Но как… Это связано с…

Вместо ответа я наклонился к Ксанфии и спросил:

– Когда дядя Бэнсон привёз вас в кузню, где мы познакомились. Ты помнишь, что мне рассказала?

Она судорожно кивнула.

– Что тебе ножку отпилили? Значит, он был не один?

– Трое, – прошептала малышка.

– Ты можешь вспомнить, как остальные вот его называли?

Я указал на точный, отличным мастером выполненный портрет.

Ксанфия бросила торопливый взгляд на портрет, сильнее прижалась ко мне. И, глядя на совершенно побледневшую Кристину, произнесла:

– Регент…

И, прижимая рукой Ксанфию, второй рукой я бросился и подхватил падающую со стула девушку.

К моему изумлению, рядом уже стоял Симеон и держал в руке ковш воды.

– Намочи ей лицо! – попросил я Ксанфию.

И она, окунув ладошки в ковш, прикоснулась ими к щекам Кристины.